Некоторое время спустя — когда все её боли отыграли своё на сцене, произнесли положенные речи, отшутили комические номера и удалились в гримёрку; когда она вычистила из глаз худшую крошку и заключила мир с той её долей, что ещё осталась в лёгких, — она подводит итог. Собственно, садится. Боли пробуют вернуться на бис, но их театральщина ей к этому моменту уже поднадоела. Оглядывается.

Темно, как уже было отмечено. Звёзды, как уже было отмечено. Пока негусто. Гравитация — что ж, в невесомости зарыть кого-то в землю относительно тяжело. Требует значительной подготовки, — что и есть одна из многих причин, по которым люди её круга этим не занимаются. Не считая того, что для неё они, судя по всему, сделают исключение.

Она осматривает собственные глаза. Занятие, скажем прямо, эзотерическое, но у неё в распоряжении целый арсенал хитроумностей, — правда, доступ к нему, похоже, слегка встряхнуло всей этой чередой погребально-самоэксгумационных событий. В конце концов она всё же ухитряется настроить глаза получше. Активирует какие-то запасные палочки и колбочки, валявшиеся у неё где-то там, — так что скудный свет (звёздный свет, как романтично!) даёт ей мало-мальское представление об окружающем.

Она в лесу. Или в джунглях. Или в чаще. Правда, у неё небогатый непосредственный опыт с подобными биомами, — она из культуры, обитающей главным образом на искусственных космических конструкциях. Хотя одновременно и слишком богатый опыт: он тянется через то, что кажется многими человеческими жизнями. В — вспоминает она — симуляции, где время идёт не так, как в Объективной Вселенной. Изящное выражение, которое они с товарищами-исследователями придумали для всего, что снаружи симуляции. То есть — для всего. Объективная Вселенная: потому что в ней настоящие объекты; и потому что она — во всяком случае, номинально — объективно реальна. В противоположность тем призрачным чертогам, куда они ныряли. Только то, что задумывалось якорем, — чтобы напоминать им, что правда, а что нет, — обернулось словом презрения. О, Объективная Вселенная? Как скучно, как узко. И это, разумеется, было началом их падения.

Пали они, надо сказать, крепко. Пали в бездонную дыру, — потому что им хотелось продолжать исследовать, а она услужливо создавала для них всё новую пищу для исследований.

В себе она обнаруживает ясность, которой в себе не подозревала.

Она пересматривает. На самом деле — это ясность, которой у неё никогда прежде не было. Ведь именно на это, в конце концов, была рассчитана терапия. Позволить ей отличать реальное — Объективную Вселенную — от прочего. За счёт восприятия деталей достаточно тонких, чтобы превзойти уловки симуляции. Быть способной ощущать сквозь то, чем мир способен её обмануть. По всей видимости, сработало, потому что она может окинуть взглядом окружающее — ночной воздух, звёзды, огромную дыру в кроне деревьев, всё это раздроблённое дерево — и узнать в этом настоящее. А значит, вся история с «похоронена заживо», кошмарной какой бы она ни была, тоже должна быть настоящей.

Алис пробует поискать остальных. Бьянку, Полония, Леуса, — её друзей, её коллег. Только она не может толком припомнить, когда была с ними в последний раз. Давно уже. Может, и очень давно, — потому что в её воспоминаниях эта способность различения отсутствует. Её память о событиях не существует с достаточной степенью детализации, чтобы позволить ей понять, когда она была со своими товарищами по-настоящему, а когда только думала, что была. А если и позволяет, то сам акт обращения к этим воспоминаниям сдирает с них соответствующие метаданные и оставляет её ни при чём. Может, она вовсе с ними и не была, — во всяком случае, недавно. В качестве самого крайнего допущения — может, их вообще никогда и не было, а ей просто требовались какие-нибудь компаньоны, и симуляция услужливо это желание удовлетворила. Она отметает эту мысль. Этой дорогой лежит безумие. Так или иначе, здесь их нет — в тех пределах сумрака, что могут пронзить её глаза. А если с ними обошлись так же, как с ней, — они, вероятно, мертвы. Она чувствует, что и сама должна быть мертва. Немногие выкарабкиваются из собственной могилы.

Она встаёт. Ещё много жалоб, которые она тоже отметает. Времени на человеческие слабости нет. Она одна на неизвестной планете, в древесном биоме неопределённой классификации. Грязная, оборванная, содранная до крови, одинокая. У неё ощущение, что она достигла некоего личного дна.

И в этот момент, разумеется, она слышит глубокий, кишкосодрогающий рык из глубины деревьев

ЧАСТЬ 3 ПЕРВАЯ ЭПОХА

Склизкие Штуки с Ногами

3.1