Глаза дронов показали ей, что за последние несколько недель ничто не разрешилось само собой. Земля там внизу кишела. Море растительности бодро пыталось подтянуть тот самый показатель O₂, но и флора выходила не та, какую они хотели. Хартманд требовал лесов, потому что таким было его мысленное представление о естественной Земле. Точнее — о той «естественной», что осталась к моменту, когда исторические люди начали думать о природном мире именно в этих категориях. То есть уже довольно обеднённой и обжитой человеком — потому что люди всё портили практически с самого начала. То, что Хартленд, планета, предложил Хартманду, человеку, было совсем не тем. Ничего зелёного не росло выше примерно метра. Землю укрывал своего рода ковёр из завитков и усиков и больших плоских листьев, похожих на дешёвые матрасы. Периодически целые области этой поросли отмирали, и тогда великие фаллические шпили грибов вздымались метров на десять в кратких, отвратительных вспышках цветения, отбрасывавших по ландшафту застящие солнце облака спор. Гриб пробирался повсюду. Она видела его на любой мало-мальски нездоровой растительности — и на жуках тоже. Он был неотъемлемой частью почвы, скреплял её собой, — но, чёрт возьми, она бы предпочла, чтобы у него хватало приличия там и оставаться.

И жуки. Она видела их везде. Большие, маленькие. Вид у них был... нездоровый. Шесть, восемь, десять ног. Два, три или пять сегментов. Ползали рывками, беспорядочно. Устраивали друг на друга засады и, кажется, всегда пожирали добычу медленно, пока та ещё была жива и бездумно дрыгалась. Некоторые летали — с той же грацией и достоинством, с какими мотылёк колотится о лампу. Другие гребли по воде, как тонущие люди, — но, кажется, никогда не тонули. А вода — пресная ли, солёная, без разницы — покрыта была почти сплошным лоснящимся ковром водорослей и лент, похожих на ламинарию, которые тоже кишели жуками.

Эти жуки были ярче предыдущего выводка, который она видела. У крупных особей спины отливали разнообразными цветами — чёрный и белый, красный и жёлтый. Вероятно, это означало, что они выработали набор токсинов, о которых предупреждали друг друга, — или это было какое-то жуткое брачное дело. Или же они просто демонстрировали жучий эквивалент оттопыренного среднего пальца плавающим в небе глазам своих создателей. Наш мир, отвалите, люди. Потому что это и правда был их мир. Хартманд весьма любезно им его подарил. Пил каким-то образом настроил свою самоуправляющуюся эволюцию строго на курс к жукотопии. Жуки унаследовали планету и в ближайшее время возвращать её не собирались.

Она услышала за спиной сухой смешок и, оторвавшись от экранов, увидела Пила в дверях центрального узла. Читать его лицо всегда было непросто — из-за лоскутной подвижности мимики и потому что каким бы коктейлем он ни закинулся в данную минуту, его эмоциональные состояния обычно представляли собой смесь, неизвестную обычному человеческому опыту. Словно он изобретал новые выражения — такие, какими можно было бы общаться с инопланетянами. Или с жуками, — подумала она и содрогнулась. Что было бы, если бы гримасничающая, идиотская физиономия Пила транслировалась по небу над кишащей поверхностью Хартленда? Восстали бы разом все её неоартроподовые обитатели в внезапном религиозном порыве? А может, он и правда всё это задумывал — просто потому, что был безумным стариком, устраивавшим Хартманду газлайтинг планетарного масштаба?

Если верно последнее, она была смертельно оскорблена: мог бы хотя бы её посвятить в шутку.

— Хорошая партия, — одобрительно сказал Пил. Он выделил камерами дронов один экземпляр. Тот был не меньше метра в длину, с ногами вдвое длиннее — просто нелепо неуправляемыми ногами. Существо билось сквозь склизкую листву, точно пыталось плыть. Голова — или передний его конец, поскольку отдельного головного отдела у него не было, — усеяна была скоплениями глаз и полудюжиной колышущихся антенн. Всякий раз, когда оно замирало, эти антенны похабно ощупывали всё, что оказывалось впереди. Котт смотрела на него и думала: почему оно попросту не околеет от абсолютного ужаса перед фактом собственного существования? Но каким бы больным, уродливым и в целом неправильным ни выглядело там, внизу, каждое новое поколение жуков, — отказать им в жажде их уродливой, перекошенной жизни было нельзя. У Пила в каюте стояла коробка с ними — доставленная с планеты с колоссальным перерасходом энергии. Целая экспозиция, приколотая под прозрачным пластиком. Они выглядели как твари, порождённые сбойным алгоритмом, — хотя были настоящими.

— Он разбомбит всю планету обратно в стерильную пыль, — сказала Котт. Имея в виду их господина и повелителя, верховного бога местного пантеона.

— Правда так думаешь? А если у него никогда не получится оживить её снова? Или если сколько бы раз мы её ни перезапускали — всё равно каждый раз будут только жуки, жуки, жуки повсюду? Сколько раз мы вообще сможем начинать сначала? Мне кажется, это и есть весь мир, что у нас есть, и всё время. — Он одарил её одной из тех улыбок, которые не говорят ни о чём, кроме продвинутого старческого маразма. Но с Пилом наверняка не скажешь. Учитывая, как он экспериментировал с собственным мозгом, он вполне мог быть гением и дураком в одну и ту же секунду. — Нам нужно научиться перестать волноваться, Киткат, и полюбить жуков, — добавил он и явно нашёл себя чрезвычайно остроумным.

— Он посадит тебя в капсулу и сбросит вниз, — сообщила Котт. Что, возможно, было правдой. Хартманд однозначно раскручивался на очередную истерику.