Ну — представление, оказывается, есть. Идея — рваная по краям, кровоточащая — выдернута ей в голову откуда-то ещё. Она заталкивает её обратно. Загробная жизнь её сейчас не интересует. Другие приоритеты. Похоронена заживо.

Она снова скребёт. Материал гроба, надо сказать, не то чтобы прочный. С третьей попытки ногти прорывают его насквозь — славно, дико. Удивительно, что способно сделать с человеком капля отчаяния. Дальше — земля, но не утрамбованная. Не такая уж плотная. Она елозит, роет, брыкается. Она бы и зубами закапывалась, будь у неё силы. Может, и они есть. Может, ещё будут. Она, в конце концов, прошла через изрядное дерьмо. Она бывала в ситуациях побезумнее этой. Она, чёрт побери, знает симуляцию и её уловки.

Знает. В этом-то и проблема. Это — не симуляция. Её глаза выпучены, распахнуты, обезумевшие и мокрые в рыхлой земле. Рот полон грязи и корней; лицо сводит и корёжит. Она выталкивает себя из объятий земли — как человек, у которого сейчас настроение вовсе не такое, чтобы разыгрывать эту эдгар-алленпоевскую дрянь, покорнейше благодарю.

Она понятия не имеет, кто это, — но имя приходит ей в голову, вместе с ассоциацией с преждевременным погребением. Не потрудится ли её ум, будьте добры, придерживаться темы разговора, вместо того чтобы дробиться на все эти осколки.

Она нездорова, это она знает. Она была настолько нездорова, что её терапевт порекомендовала на некоторое время терапевтическую кому — чтобы курс лечения закрепился. По всей видимости, в этом состоянии, когда «смерть — лишь сон», её медицинскую карточку кто-то не прочитал, потому что взяли и попросту избавились от её смертных, при этом на самом-то деле дышащих останков — с помощью какого-то диковато-атавистического погребального обряда. Кто в наше время хоронит мёртвых в земле?

Её пальцы прорываются на воздух. Грязные. Земля под ногтями. Но если и есть обстоятельства, при которых подобное нарушение этикета простительно... Она пробыла в земле изрядно дольше, чем это полезно для здоровья, — и это не считая того, сколько она там пролежала, пока не проснулась. Она знает, что немалая часть её сейчас очень хотела бы вдохнуть, — только у неё во рту, а теперь и в горле, вся эта земля. Так что целая доля её сознания, которую можно было бы с пользой запрячь в дело выкапывания её отсюда, занята подавлением рвотного рефлекса. Что, по её ощущениям, лишнее — блевать всё равно некуда.

Она скребёт. Она выталкивает себя, упираясь локтями в сырую, набухшую грязь поверхности, извиваясь плечами, пока они не выходят из суставов, отталкиваясь ногами от обломков заключающего её гроба, глубоко закопавшегося под неё. Закопавшегося и, между делом, проросшего. Вот какой обшарпанный и отвратительный побег тянется из доброй питательной земли. Богатый урожай Алис в этом году.

Руки, голова, плечи, половина торса — на воле. Она замирает — как жук, наполовину выбравшийся из кокона. Переводит дыхание — только дышать всё ещё нечем. Зато можно давиться. Эта опция теперь добавлена в её список дел на данном месте пребывания. Тьму подземелья она сменила на ночное небо. Моргает, стряхивая с обоих век по горсти земли, чувствуя, как та сыплется по щекам. Смотрит вверх сухими, изодранными глазными яблоками. Звёзды. Она видит звёзды. Не только вспышки в поле зрения от напряжения и попыток вдохнуть, — а самые настоящие звёзды.

Она давится, отпуская рефлекс с поводка — пусть занимается своим делом. Кашляет и захлёбывается. Её рвёт землёй, — или она глотает её обратно, что окажется полезнее. Пальцы вгрызаются глубоко в развороченную почву её собственной могилы, — будто бросив бесплодное занятие с эвакуацией и намереваясь вернуться под землю.

Она дышит. Всё болит. На мгновение, по сравнению со сценарием «похоронена заживо», «всё болит» — довольно занимательный опыт, и она даже отчасти наслаждается им. Как приятно иметь чуть-чуть личного времени, когда можно предаться острой боли. Легкие забиты твердыми частицами; глаза заляпаны крошевом; ногти сломаны, пальцы в крови; суставы вывернуты и каждая мышца растянута за пределы допустимого. Чувственный хор из жалоб, вообще-то, довольно увлекательный в своей витиеватости. Симфония.

При этом изнурительная. Если она поддастся этому профсоюзному давлению, то никогда не выковыряет своё тело из грязи. Она уходит в собственный ум, во все эти хитрости, что там припасены, и всё это отключает. Отметает в дальний угол — до лучших времён. Прямо сейчас ей потребуется, чтобы вот эти трудолюбивые работники засучили рукава: извиваться и вертеться, вытаскивая её из объятий земли.

Не Земли, разумеется. Не с прописной. На той никто не бывал на памяти живущих, если только Керн считается живой. Любопытный философский вопрос, — но, опять же, никак не относящийся к делу, чёрт побери, Алис, — говорит она себе и рывком тянет. Извивается, корёжится, — пока вся бабочка не выбирается из своего футляра и не оседает набок, задыхаясь, сипло дыша. Всё ещё выхаркивая лёгкими грязь. Всё ещё в синяках и ссадинах, — как будто дюжина поваров отбивала её для стола. Живая и извлечённая, впрочем. При таких обстоятельствах — сойдёт.