Большой натиск зверей не то чтобы просто прекратился. Не было внезапной тишины, сотни лохматых голов, поднятых, будто откликнувшись на неслышный зов хозяина, а потом дружно уковылявших прочь. Но сходил на нет. Не потому что кончилась разъярённая плоть, которую можно бросать на стены, а потому что, как показалось Мескло, энтузиазм их угасает. Огромная масса чудовищ с воплями бросилась наутек вслед за шагающим существом, вызванным пришельцами, а остальные... Они какое-то время сопротивлялись оружию и огню, но постепенно их сердца остыли от этого занятия. В конце концов, неестественное воинство распалось, спряталось за деревьями и даже начало сражаться само с собой то тут, то там.Однако в историях, которые будет рассказывать следующее поколение, это будет тот самый внезапный момент, неслышимый голос, внезапное прекращение всех военных действий. Как еще можно описать окончание этих дней безумия? Признавая это, Мескло может только с отчаянием смотреть на свои драгоценные архивы. Потому что они полны подобных событий, и теперь она должна сомневаться в каждом из них.

За стенами их дома остался склеп. Есть погибшие и много раненых. С разрушенными полями и складами, загаженными нечистотами и телами всех мелких тварей, которые пробрались сюда.— Разошлите весть, — решает Эллан и называет ближайшие полдюжины деревень. Она смотрит на Мескло, и та устало кивает. Она отправится просить милостыню у других глав своего Ордена. Архивисты обычно пытаются вмешаться, когда какое-то сообщество испытывает острую нужду. В большинстве случаев другие члены Ключевого Совета отказывают в такой помощи, но, по крайней мере, она может попытаться. Здесь тоже есть кое-что необычное. Мескло может рассказать историю, которая наверняка заинтересует всех. Возможно, эта история чего-то стоит для её слушателей?

Утро не заставляет себя ждать. Они пережидают ночь в полной боевой готовности, а люди Удина укрепляют ворота. Но ни армия зверей, ни чужаки больше не появляются. Единственное, что от них осталось — огромная пульсирующая рана в лесу, и даже она, кажется, уже затягивается.

Десять дней спустя Мескло стоит перед ней. Они принесли все огнеметы, на которые еще хватило топлива, а две ближайшие общины выделили своих охотников и инженеров в качестве подкрепления. За все это время блестящая масса не шелохнулась. Она не уменьшилась и не разрослась, просто сидела здесь, не заживая и не исцеляясь. Судя по всему, она ждала зрителей. Пока они готовят огонь, из зараженной ткани поднимается фигура, которая, кажется, одновременно и выходит из ее глубин, и отделяется от скользкой поверхности. Женщина, чье сходство с Мескло более чем очевидно, поднимает руку в благословляющем жесте.

— Не надо, — голос идёт от всей массы этой штуки, и Мескло видит, как крохотные волны бегут одна за другой по каждой её поверхности. — Я эту поросль разбираю сама. Она больше не нужна, а если я её тут оставлю, будут неприятности. Прямо сейчас, между тем, к чему я имею доступ в мире, и моим пониманием собственной субстанции, я могу разобрать её достаточно безвредно. Позже она может измениться так, что я на это уже не буду способна.

Мескло хмурится, быстро делает заметки и подчёркивает понятия. Она достаточно учёная, чтобы уследить за отдельными смыслами, но общее сообщение её сбивает с толку. Другой Архивист, — старик из Обломочной Лощины, встречается с ней взглядом и морщится. Несомненно, обоим им придётся разъяснять это пророчество остальным — и что́ они скажут?

Масса начинает пузыриться, и все далеко отходят в деревья, на случай, если вот-вот начнётся новая фаза расширения. Вместо этого она принимается оседать сама в себя, растворяясь и клокоча, будто на неё вылили невидимую кислоту. В течение получаса на месте остаётся только фигура-женщина, а остаток оранжево-бурой слизи усыхает в хрустящую корку, та отшелушивается со всех поверхностей, оставляя за собой мёртвую землю, мёртвое дерево и кости.

Женщина смотрит на них, или по крайней мере поза этой женщинообразной штуки предполагает такой пристальный взгляд, хотя Мескло не думает, что эти глаза по-настоящему видят.

— Этот мир сделал вас жестокими и жёсткими, — говорит она. Без всей той массы её голос ослаб, приглушённый шёпот, к которому они неохотно подступают ближе, чтобы расслышать. — И всё же вы не стали чудовищами.

Они в неё стреляли, её рубили и её жгли, при первой встрече, но, судя по всему, в опыте этой сущности чудовищностью такое почти не считается.

— Мир теперь будет добрее, — говорит женщина, голос делается призрачным. И её очертания тоже становятся всё прозрачнее. Выхолощенная изнутри, понимает Мескло, пока не остаётся только тонкая кожа.

— Я буду смотреть, — говорит она. — Я прошу вас, всех вас, и всех, кто придёт после, только об одном: быть добрыми. И, будучи такими, научить меня доброте.

Какая-то её часть истончается слишком сильно, и вдруг фигуры-женщины уже нет, как в фокусе иллюзиониста. На её месте плёночный клочок обвисшей кожи паутинкой опускается на землю и растворяется в пене и небытии.

Что-то ушло из мира, думает Мескло сначала, но ведь женщина сказала не это. Деревья громоздятся со всех сторон. Все здесь выросли с мыслью, что в них живут злобные разумы — одновременно и враги человечества, и силы, которые надо задабривать. Не столько боги, сколько всемогущие бандиты, которые интересуются, где деньги за защиту. Не лучше ли быть в длани доброго бога, чем жестокого? Должно бы быть лучше, но Мескло знает свои Архивы достаточно, чтобы понимать: множество прошлых зол преподносилось под столь же благостными знамёнами.