— Я была богом, — говорит Котт. — Это было дрянью. Я была большой могущественной особой. В моменте это ощущалось хорошо, но, оглядываясь, я не думаю, что я хоть что-то полезное с этим сделала. И мы обе знаем, чем это кончилось. Я не просто хочу пойти играть на какой-то суперзаряженной карусели до тепловой смерти вселенной. Я хочу сделать что-то настоящее. Я хочу, чтобы моя жизнь что-то значила. Даже вот так, спустя столько времени после того, как я на самом деле умерла. Пожалуйста. Если я говорю «пожалуйста», ты можешь… сделать меня настоящей? Дать мне тело, как ты сделала с ней? Позволить мне попробовать быть кем-то, кто договаривается и делает вещи, что, может быть, зачем-то нужны сообществу? Я знаю, у меня ушло несколько тысяч лет, чтобы дойти до этого места, но, кажется, я готова быть лучше.

Мира улыбается.

— Тебе нужно было только попросить.

Котт моргает на неё.

— Правда? Но остальные…

— Не додумались, — говорит Мира. — Ни один из них.

19.6

«Ни один из них», — а не «никто из них». То есть — Дорчесон и Милнер, — которые выбрали изнеженное изгнание вместо того перерождения, о котором попросила Котт, тогда как Пил предпочёл окончательное растворение. Оставив в пантеоне одного бога, отказавшегося отпустить своё владычество.

Гери Хартманд, гений, терраформист. Главный бог, хозяин всего, что охватывает его взор. Он был человеком, и колоссально богатым нарушителем человеческих систем. У него в руках была судьба планеты, и посмотрите, что из этого вышло. Он был бо́льшим псом в мире чудовищ. Он населял каждого верховного хищника в каждой экосистеме, и использовал свою беспримерную мощь только на то, чтобы перетащить всё в пределах досягаемости под свои челюсти. Именно он, больше, чем кто-либо из них, обеспечил, чтобы люди, жившие в его мире, никогда не могли строить, но при этом чтобы их и не выбили под корень. Размножающаяся популяция боязливых и несчастных, потому что как ещё он мог узнать, что он успешен, свиреп и силён?

А потом, после всего, что случилось с новоприбывшими, с этой Кернской Мирой-мерзостью, что вытеснила их прочь, он остался только в нескольких зверях. Больших львообразных чудовищах, что он выводил, которые никогда долго не жили, потому что его понимание анатомии было недостаточным. Они рычали, и рвали когтями, и охотились, но люди теперь были сильнее, а остальная экосистема уже не расступалась перед ним. Он начал умирать. От ран, от огня, а в конце концов просто от голода. Огромные чудовища требуют много еды, а без бога, направляющего им добычу в пасть, сами по себе охотятся они, вообще-то, не очень.

В конце концов, поколение спустя или около того, остаётся один зверь, в котором он ещё может пребывать. Остальная экосистема вежливо закрыла перед ним двери. Во всей биосфере мира, который поселенцы называют Мардуком, осталась только эта мерзость: с телом льва, с драконьим хвостом, из пасти сочится кислота, единственный, кому дано знать прикосновение Гери Хартманда. Больная, изголодавшая и одинокая в своих бесплодных горных логовищах. Если она сунется куда угодно, где живут люди, они её убьют и её немного очеловеченную голову пронесут на шесте.

Он смотрит на них, на других зверей, что когда-то были его. На настоящих, что держатся более обычной физиологии. Львов, и тигров, и медведей — все они существуют в равновесии с людьми, которое ему кажется само по себе неестественным. Это работа его врага, уверен он, постоянно вмешивающегося. Природа должна быть красной от зубов и когтей. Конкуренция, выживание сильнейших, всё всё время умирает; мерзкое, скотское и короткоживущее! А не это сложное равновесие балансов, в которое, теперь, когда они разучиваются своей дикости, люди Мардука постепенно учатся вписываться. Пока изо всего живого во всём мире исключён только он.

Это что вообще такое? — требует он с отвращением. Ты просто создала детскую площадку, притворяющуюся миром. Какой в этом смысл, если ничего не меняется?

Она говорит ему: Всё меняется всё время. Твой разрушительный хаос и жестокость — это и есть настоящий повторяющийся цикл. Ты правил здесь тысячи лет. Ты называешь то, что ты создал,  прогрессом?

Он смотрит на неё глазами, полными ненависти, а это значит, он смотрит на весь мир, на каждую его последнюю часть. Царство, которого его обманом лишила Мира.

Это несправедливо, — говорит он. Оно должно было быть моё.

Мира не сильно обеспокоена его определениями справедливости, которые он применяет только в тех случаях, когда чувствует себя обиженным.

Ну давай же, — говорит он ей, то есть всему миру. Пошли свои чудовища, свои твари. Дай мне то, во что я мог бы вцепиться зубами. Что у тебя есть, чтобы противопоставить мне? Ничего!

Взгляд Миры, — да, у неё нет взгляда, но он может его вообразить, — жалостливый.

Эта полость у тебя в брюхе, — говорит она ему. Холод по ночам. Ломота в суставах. Это — мои поборники. Я даю им честь положить тебе конец. У тебя был свой шанс от этого уйти. Ты мог бы наслаждаться славной божественной отставкой, если бы только умел отделить наслаждение от господства над другими.