Это переломный момент в плане, по крайней мере для Миры. Потому что Мира — это всего лишь натянутая до предела оболочка, скрывающая огромную массу неуёмной разрушительной энергии, которая — не Мира. Это остальная её часть, её первоисток, жизнь Нода. То бурлящее микробное «оно», которое жаждет лишь одного — ощутить величие всего сущего и, познав его, заменить собой. На Ноде, их родном мире, есть хищники, эволюционировавшие в унисон с тем, что представляет собой Мира. Они питаются её сородичами и остаются в её глубоко запрятанных воспоминаниях как прародительские страхи. Эти кошмары настолько ужасны, что её сородичи приспособились становиться инвазивными, манипулирующими паразитами в других организмах, чтобы прятаться от хищников. Однако за пределами этого мира никто так и не придумал, как противостоять разрушительной деятельности Нода. Даже меры, принимаемые против них здесь, в этом занимательно вкусном мире, не могут сдержать их неуёмный голод. Они растут, они распространяются. И вот они — в Катоне, — как страстные театралы, жаждущие представления. И какое представление, какие огни, какие цвета! Мира чувствует, как её базовая природа рвётся вперёд, прожорливая, чтобы завладеть этим калейдоскопическим миром. Стать Катоном, вобрать его в себя, добавить его к их огромной библиотеке лиц. И в процессе — выхолостить того Катона, который у вселенной уже есть.

Они дали клятву, что никогда не будут делать этого без согласия, когда заключили свой договор с Керн и Панвидовыми. Они дали клятву, что будут делать это лишь благотворно, медленным путём, копируя, а не замещая, так, чтобы оригинал можно было оставить нетронутым. Или, как в её терапевтическом заражении Алис, даже излеченным. Но то, чем Мира стала на этом сердитом мире, те клятвы забыло. По-детски невинная и чудовищная её часть на самом деле пряталась в ней всё это время. Она же всё остальное сохраняет, почему бы и это не сохранить?

Мира — плод поколений вежливого и цивилизованного хрупкого перемирия с макроскопическими сущностями её сообщества. Не только изощрённая инфекция, что может поддержать разговор и попить чаю с портиидами и Людьми, но и настоящая исходная личность, уникальное творение, рождённое в мире сотрудничества и смелых идеалов, и полностью им приверженное. Пока большая варварская орда её собственной худшей природы гудит у неё за спиной, она поворачивается к ней. Она спасает каждую последнюю прядь себя, этот контроль, эти манеры, свою любимую и хрупкую идентичность — которая её и только её.

Нет, — говорит она себе. Мы его не возьмём. Даже при том, что то, что ей нужно сделать, было бы легче, если бы Катона можно было выскоблить и оставить её единственной наследницей его чувств. Вместо этого она берёт то согласие, которое он дал, и ни одной клеткой больше. Она входит в узел его нейрологии — и выстраивает параллельную сеть своей микробной структуры рядом со всем тем, что приходит через мириады граней его совершенных глаз.

Она раньше не могла видеть эти огни. Никто не может, кроме него и тех умов, что пользуются этими огнями как своей информационной сетью. Реликтовые человеческие интеллекты этой планеты, которые заражают собой каждое живое существо — так же инвазивно, как это делала бы она сама. Теперь она сидит за глазами Катона, считывая вспышки и потрескивания его зрительных нейронов, и мир вспыхивает фейерверками и звёздами.

Сеть, и такая, к которой можно подключиться по самой её природе, иначе человеческие интеллекты не смогли бы ею пользоваться. Сделанная для того, чтобы к ней подключались.

Катон, вообще-то, сам умеет производить тот тип света, который она сейчас видит. Это часть его внутривидовой зрительной коммуникации. Отражающие пятна на его панцире могут преобразовывать входящий свет в этот поляризованный блеск, плотный канал информации. Он не смог бы танцевать достаточно быстро, чтобы участвовать в этом мировом разговоре. Но…

Она всё ещё связана со своим телом, то есть с примерно квадратным километром вязкой массы, которой она стала. Нодианская биомасса изменчива, а большая её часть когда-то была местной биологией, которую она прилежно хранила и записывала. Средства порождать этот сигнал и стать частью сети присущи той её части, что — не Мира. Той, что — просто чуждое, отчаянно стремящееся узнать всё вокруг. Она приоткрывает дверь на щёлочку, объясняя ему, им, самой себе, что ей нужно. На мгновение та она, что по ту сторону двери, набухает бунтующе, требуя всего, в чём она ей отказывает. Потом новизна того, что она предлагает, просачивается — интеллектуальным осмосом. Она дала своему непослушному подсознанию новую игру, и оно ревностно хватается за идею.

Едкие мысли мира мерцают и танцуют, как светлячки с бритвенными кромками, ненавидя её, постоянно изобретая новые способы её убить, желая, чтобы её не стало. Она стоит перед ними — новенькая, лицом к лицу с классными хулиганами.

Её сигнал заливает широту мира, его просторы и чудеса, и снова ей приходится подавлять остаток себя, который просто хочет проскакать по всему этому, как бешенством заразный щенок. Она берёт себя в лапы, вспоминает, что она — Мира, единственная, неповторимая. Она вступает в это большое пространство данных, что они сделали из своего мира, не физически, а как сообщение. Она помещает свой ум туда, где они, размазанные по планете.

Приветики, — говорит она.

18.8

Здрасьте.