Мира не была уверена, что стоит сразу возвращаться на Имир — из-за Алис. Инопланетная машина на Имире была наркотиком, а Алис — выздоравливающим зависимым. Похоже, терапевтические меры, которые были предприняты, сработали. Более того — у неё даже не было ни малейшего синдрома отмены. В последнее время реальная жизнь была настолько безумной, что, по собственному опыту Алис, возвращение в уютный сон симуляции больше её не соблазняло.

Но для этих других — для этих богов эпохи терраформирования — всё будет иначе. Их восстановили, отделив от них всё, что принадлежало Мире, оставив лишь их собственные личности. Их даже не добавили в личную библиотеку Миры, потому что они на это не соглашались. Да и сама она не уверена, что действительно хочет этого. Их уже спустили на Имир. Они находятся внутри машины.

— Что они делают сейчас? — спрашивает её Редина Котт.

Они сидят за чайным столом Миры, окружённые полуоформленными образами всех тех, кем она когда-либо была. Портидами, людьми, Людьми, и другими.

Мира на мгновение чувствует укол сожаления, заметив пустоту в своей коллекции там, где мог бы находиться образ стоматопода. Но время ещё будет. Для неё время есть всегда.

— Я не могу тебе сказать, — отвечает она Котт. — Не став частью самой симуляции. А это создаёт проблемы. Я значительно больше по объёму данных, чем отдельный человеческий разум. Я искажаю слои симуляции, к которым получаю доступ, подстраивая их под себя. Я не хочу, чтобы они превратились во второстепенных персонажей собственной истории. Договор был не об этом.

Котт поджимает губы, заимствованные из подтрёпанного самообраза, черты, подаренные Мире при передаче вместе с её «я» и личностью.

— Договор, что они могут играть в бога где-нибудь, где не смогут причинить никакого вреда, — говорит она. — Мне это не нравится. Это не заслужено. Скорее наоборот, вообще-то. Где кара, суд, заточение и муки, — пока они не научаться быть лучше?

— Ты думаешь, это сделало бы их людьми получше?

Котт пожимает плечами. Оглядывается на соседей за столом в поисках подсказки, но никакой не получает. Вокруг них… ну, туманно. Намёк на деревья, может быть, но Мира особо не оснастила это ментальное построение, которое они делят, за исключением стола и намёков на других гостей.

— Они счастливы? — спрашивает Котт.

Мира пытается определить оттенок её голоса. Горечь? Зависть? Тоску?

Она понимает, что не знает ответа. И, учитывая её огромный опыт общения с людьми — и, более того, опыт пребывания человеком, — это любопытно. Всегда приятно, когда что-то новое способно тебя удивить.

— Если они несчастливы, — решает Мира, — это их собственная проблема. Если они попали в ад, значит, это ад, созданный ими самими.

— Всегда можно надеяться, — говорит Котт. — Наверное, Дорчесон прямо сейчас превращает целые планеты в газовые камеры, а Милнер живёт в каком-нибудь раю из бухгалтерии, списков и бесконечного экспоненциального роста.

Мира пожимает плечами.

— Ты готова? К собственному апофеозу?

Котт смотрит на неё искоса, явно не испытывая особого восторга от этой чести.

— У тебя тут неплохо получается. Ты, Керн и остальные.

— Мы называем это Сообществом. Оно предполагает умение находить компромиссы с другими.

Никто не знает этого лучше Миры. Или, по крайней мере, лучше того великого тёмного океана опыта и биологического взаимодействия, на котором Мира плавает, словно крошечная шлюпка.

— Ага. Так и думала, — неопределённо говорит Котт. — Всё такое… из прошлого.

Она смотрит куда угодно, только не на Миру. Жаль. Мира ведь приложила столько усилий к тому, как именно она выглядит в этом конструкте. Она по-прежнему выглядит как Алис — ведь терапия была улицей с двусторонним движением. Многое от Миры перешло в Алис, даже физически, но и многое от Алис перешло в Миру — в виде личных качеств. Оглядываясь назад, Мира понимает: единственная причина, по которой личность Миры вообще сохранилась после всего, через что ей пришлось пройти, — это присутствие Алис внутри неё. Алис пришла к ней сломленной, но лишь потому, что выдержала уровень странности и экзистенциальной несогласованности, с которым человеческий разум никогда прежде не сталкивался. В разуме Алис была прочность, которой сама женщина никогда бы в себе не признала. Эта прочность спасла её. И спасла Миру.

— Я чувствую, — говорит Мира, — что тебе есть что сказать.

— Ты дала той женщине тело. Дикарке, которую ты съела, — говорит Котт, — резко решив, что дипломатия не её сильная сторона.

— Мы дали, да. Мы были должны. Она была моей жертвой.

Котт наконец поворачивается к ней. Юное лицо древней терраформистки искривлено.

— Мне ты, надо полагать, ни черта не должна.

— Возможно, немного, — Котт добавила в конце. Переметнулась и вписалась, чтобы удержать остальных.

— Совсем чуть-чуть черта, значит.

Мира смеётся. Котт смотрит, как будто смеющаяся Мира — самая зловещая долина из всего, с чем она когда-либо сталкивалась.