Котт, разумеется, к этому была готова. Или к чему-то. По правде говоря, она ждала гигантской пожирающей волны забвения, когда чудовищная клякса прорвёт свои берега и хлынет по планете. Конца, может быть. Перемены. Какой-нибудь короткой отвлекающей вставки. Не совсем того, что говорила Керн. Впрочем, с каких это пор Редина Котт доверяет Авране Керн, или Авигаэль, которой она себя объявляет, или всей их родне? Однако вот теперь в мире есть это присутствие. Новый ум делит с ними пространство, — впервые за столько-то тысяч лет.

Тук-тук.

Остальные поначалу не понимают, что случилось. По всему миру размножающиеся, грызущие полчища Милнера замирают, ныряют в норы, застывают, будто по луне прошла тень совы. Дорчесон поднимает рыла и пробует уловить запах этой новоприбывшей. Хартманд рычит, границы его вотчины прорваны. А Пил… ну, Пил в последнее время много чего не замечает, впрочем, он неожиданно вступился и помог её маленькому бунту. Котт, разлившись тонким слоем, чувствует их всех. Единственных других людей в мире, насколько кому-то из них есть дело, вот только теперь есть кто-то новый.

Привет. Меня зовут Мира.

Это что за фигня? — требует Дорчесон.

Тебя тут быть не должно. — Милнер, возмущённый тем, что кто-то без приглашения ввалился на его вечеринку.

Кто-нибудь, избавьтесь от неё! — рявкает Хартманд.

Пил хмыкает. Он мало что понимает, может быть, но у Котт ощущение, что это событие ему яснее, чем остальным. Мир же безумный, пребезумный, а Пил всегда был немножко безумен.

Здравствуйте, — говорит Мира опять, — меня зовут Мира, и теперь я здесь.

Возмущения, ужас, ярость. Ни одна из этих реакций, с точки зрения Котт, не соответствует моменту. Они как стайка стариков, отплёвывающихся в усы, когда кто-то нежелательный входит в их закрытый клуб. Они не понимают полного масштаба проблемы. Их горделивое учреждение, со всеми его правилами и традициями, и скрипучее старое здание, что его размещает — всё это уже под новым руководством. Они думают, Мира просто здесь, одна против пяти, ну, четырёх, а может, и трёх их. Но заразный сигнал, что и есть Мира, растекается по миру, как болезнь. Ей неведомы правила и границы, она просто расширяется, пока одной её не станет с избытком, чтобы противостоять всем им. Мира тысячи лиц, и прямо сейчас лицо, которое она им показывает, это лицо Алис: приятное, улыбающееся, слегка неловкое. Такая полная надежд, нервная, чистосердечная женщина, из тех, кого Котт в былые дни для развлечения расшатывала до основания. Только раз-другой она пробовала это с кем-то, чья полная надежд нервная чистосердечность оказывалась лишь поверхностной. А копни — и из ран сочился чистейший яд.

Теперь я здесь, — говорит Мира отовсюду. Это информационное пространство, которое вы построили и в котором существуете — оно прекрасно. Она формально не говорит: Очень огнеопасное, будет так жаль, если с ним что-нибудь случится. Возможно, она даже не имеет в виду этого намёка, хотя Котт совершенно точно слышит его в отголоске её слов.

Ещё ругани, брани, требований, оскорблений, непристойностей. Обычное негодование сильных, у которых отняли верховенство. И атака. Хартманд и Дорчесон бешено пытаются вычистить пространство от этой выскочки, уничтожая целые таксоны жизни, в которых, по их мнению, Мира сосредоточена. Только Мира не сосредоточена. Людям нужно сосредотачиваться, стягивать себя в кучу, чтобы заново уловить свою человечность. Мира по природе своей рассеяна. Она вспучивается из каждой трещины, как канализационные воды, после того как ливни переполнили резервуары. Дорчесон и Хартманд топчут, топчут, но они не смогли извести Пила, или Котт, или друг друга — не смогут и Миру изгнать из системы. Она распространяется, как заражение в водопроводе. Огромное тёмное облако нервной, чистосердечной надежды.

Я вас не понимаю, — говорит Мира. У вас было это всё, и что вы с этим сделали? Что подсказывает: она всё слишком хорошо понимает.

Я — Гери Хартманд, — говорит глава пантеона. Я — терраформист, гений. Всё это — моё творение. Ни одно из этих утверждений не соответствует действительности, во всяком случае, в первом лице единственного числа.

Меня зовут Мира, — говорит Мира, — и нас легион. Она показывает им, что вздувается и клокочет за этой вежливой маской. Она даёт своим воспоминаниям — тысячи лет их, и каждое острое, как булавка, — влиться в их общее пространство. Ужасающую пропасть между тем, что́ они, — и тем, что́ ОНА. Пантеон отбыл прочь от человечества, как старые космонавты, вырывающиеся из земной гравитации, и вот их визави, движущийся в противоположную сторону: чуждое, стремящееся стать тем, что они за собой оставили.

Я поглощала миры, — говорит Мира. Я гасила цивилизации. Прежде чем узнала лучше. Я пытаюсь быть лучше. Вы меня далеко подтолкнули обратно — в сторону быть хуже. Сейчас я предложу вам выбор.