В воздухе тоже кое-что есть. Птерозавры, гигантские ястребы и уродливые летучие мыши. По-видимому, ни одна из здешних лесных тварей ещё не одолела биомеханических трудностей настоящего летающего дракона. Достаточно местных держат ружья вверх, чтобы Катон мог оставить эту долю на них.

Ворота поддаются. Люди заперли их на засов, но эта клыкастая штука, вроде кабана, в броне из накладывающихся костяных пластин — таран от природы, и с каждым громыхающим наскоком налегает на створки пятью тоннами живого веса. Ничто, построенное из скудных ресурсов этих людей, такого не выдержит. Вся защитная структура — не более чем совместное соглашение между человечеством и Жизнью. Всё внутри границы — ваше. Пока мы у вас его не отнимем. Катон соскакивает с дорожки и планирует вниз перед натужно скрипящими, трескающимися воротами. Тварь снаружи выглядела достаточно большой и уродливой, чтобы одного удара для её сноса могло не хватить. А если она прорвётся на ходу, одни удар —  это всё, что он успеет.

Не это ли — искупление его грехов? Отдать себя, чтобы защитить этих идиотских буйных людей? Не совсем. Не то чтобы его смерть им что-то выигрывала. Это была бы просто смерть. Особенно глупая смерть, если по-честному. Но когда снимаешь глазурь со всех этих воинских легенд, хороших смертей, скорее всего, вообще немного. У его народа с загробной жизнью особых игр нет. Размытый культ прославления предков — самое близкое к этому, да и то больше для наставления живых, чем от того, что мёртвые ещё где-то тут, чтобы оценить. Катон этим бальзамом больше пользоваться не может. Не с тех пор, как он стал величайшим воплощением этой славы и чудовищем одновременно.

«Почти здесь,» — говорит Керн через его переводчик, мерцание и танец её слов у него в глазах. Он понятия не имеет, что она имеет в виду. Подготовка к этому плану шла уже какое-то время, и формально его держали в курсе, но драка полностью занимала его внимание. Только сейчас, в этой короткой передышке между ударами в ворота, он вообще осознал хоть что-то из их разговоров.Алис долго рассказывала о плане, но, как обычно, совершенно неясно. Остаётся надеяться, что от него не ждут ничего, кроме как крушить врагов. Засов на воротах, на котором с прошлого удара пошла ветвящаяся трещина, от следующего удара разлетается. Ворота распахиваются. Ружья трещат и вспыхивают по обе стороны от Катона, целясь в глаза и глотку, но только лишь выбивают щепки и пыль из костяной брони твари. Она стоит там, щетина на загривке на высоту верха ворот, вся в зазубренной броне, с десятками ран, стекающих кровью по бокам, с одним обломанным клыком. Смешная, разбухшая, и её нутро, должно быть, вот-вот развалится — оно уже только затем и держит её в движении. Наверное, если бой закончится прямо сейчас, эта штука упадёт и умрёт от отсроченного шока. Её крохотные свинячьи глазки горят агонией и ужасом собственного существования.

Катон готовится к атаке. К нему приходит та прежняя радость. Или радость — это слабый человеческий аналог. Ощущение боя-который-вот-вот-случится. Всплеск адренальной готовности, и мир вокруг него замедляется, метаболизм разгоняется. Цепочка математики в его уме связывает его с целью, с широкой вселенной. И его народ полагает, что у них нет религии! Что это, как не миг трансцендентального, убийственного благодатного состояния?

Что-то грохочет снаружи, и трубный крик, визг и рёв меняют характер битвы. В схватку вошла новая сущность. Катон не чувствует удара её шагов, он к земле-то не очень привязан, но глаза его регистрируют содрогание всего вокруг, когда прибывает этот новый титан.

Кабан мотает головой, на миг покинутый духом или богом, что его вёл. Он шатается, ярость утекает из него вместе с кровью. Он ковыляет прочь, вдруг хрупкий и растерянный, не желающий больше иметь никакого дела со штурмом города. На несколько секунд каждая тварь и каждое существо, от больших бегемотоподобных до толп мелких грызущих и прыгающих, все толкутся на месте, будто их собрали на какое-то экстренное учение, и теперь они не знают, что делать.

Что-то невозможное шагает через лес, такое высокое, что задевает кроны деревьев. Это их десантный корабль.

Портиидские корабли, разумеется, изменчивы. Они могут менять форму, даже разделяться на несколько судов. Они — столько же биологические конструкты, сколько и неорганические. Сложное сочетание гидростатического давления, мышечного движения и экзотических искусственных материалов. Катон это хорошо знает. Он, впрочем, чувствует, что то, что он видит сейчас, — не должно было бы быть опциональным. Вероятно, от того, что продолжающиеся повреждения исключают полёт, они выдали этой штуке ноги.