Он бы тогда не раздавал властных приказов — не тогда, когда бы понял, кому он их раздаёт. Он бы обрушился на каждый след этих гостей и стёр их волной плотоядной фауны. Это тоже было бы попкорновое зрелище, на сколько бы оно ни затянулось. А потом…

Обратно к тому же самому. Если только эта разрастающаяся язва странной микробной штуки не переживёт их всех — в этом случае они, надо полагать, просто будут иссякать по мере того, как иссякает доступная Жизнь. Оттираемые, вынужденные всё теснее и теснее ютиться друг с другом, пока не окажется, что биологических взаимодействий не хватает, чтобы поддерживать четыре с половиной человеческих ума. Пока они не превратятся во всё более тощие карикатуры себя, мультяшки и черновые наброски. А потом — вообще ни во что.

Тоже, возможно, не худший исход. Котт обнаруживает у себя внутри двух волков, или, при её склонностях, скорее двух лис. Одна — быть скучающей навсегда, потому что ничего никогда не меняется; другая — претерпеть настолько драматическую перемену, что «навсегда» перестаёт быть опцией. Она не знает, что хуже. Кажется горько несправедливым, что у неё, богини, в будущем только эти два невыносимых варианта. Вечная жизнь или жизнь с концом — и ни то, ни другое мне не нравится. И снова, в миллионный раз, она жалеет, что остальные не сдохли на «Панкреаторе», что она не унаследовала беспрепятственно всю планету. Так было бы лучше для неё. Лучше и для бедолаг-колонистов. Она вредная и пройдоха — но она не чудовище, как остальные.

Но она, разумеется, чудовище. Единственная причина, по которой она не превратила мир в ад, чтобы забавы ради мучить колонистов — та, что остальные оказались менее терпеливыми и сделали это раньше. У неё есть вот столько самопонимания.

Ох, Кен, — думает она, и ей приходит на ум ещё одна строчка из давней-давней пьесы. Мы сделали большое дело — плохо.

Тут она замечает, как креветкоподобная штука движется прочь от стен Форда Четырёх Драконов — и всё это самосознание мгновенно изгоняется. Что-то происходит, и это значит, что она может проказничать.

16.4

Керн теперь предоставила Катону автоматическую переводческую функцию, отпочковав часть своего функционала в процессоры его скафандра, так что ему не приходится всё время полагаться на её вмешательство, чтобы понимать, что говорится. Керн держалась при этом несколько свысока, что только усилило общее раздражение Катона по её поводу. К ней — ко всей, но к этому конкретному экземпляру в особенности.

Выслушав к настоящему моменту достаточное количество понятий и идей, перелетающих туда-сюда, Катон не уверен, что это ему помогло. Не то чтобы он нетерпелив: при должных условиях и основаниях он может сидеть как камень сколь угодно долго. Не то чтобы он безрассуден: как воин, он очень тонко чувствует, когда действие уместно, а когда — нет. Не то чтобы он отчаянно хочел пойти и вмазать кому-нибудь, чтобы почувствовать, что у него есть проявленность в мире. Ну, может, немножко и этого, но остальные только и делают, что говорят.

Он с обидой сознаёт, что они по-настоящему не включают его в разговор. Он капитан. Это его корабль, его изгнание, и все остальные здесь только по его милости. Но сейчас Керн и Портифабиан говорят о науке, и они не считают, что ему есть что сказать толкового.

Там, снаружи, Мира расширяется. Плюс есть чудовища, и Катон полагает, что из них всех у него — лучшее решение проблемы чудовищ. Керн говорит, что химера, которая явилась только что, со своими словами и своими требованиями, каким-то образом связана с человеком, которого она сама не очень любит. Катон полагает, что у него и на эту задачу есть решение, и что если Гери Хартманд не хотел бы получить в свою большую человеческую морду, ему не стоило создавать чудовище, у которого таковая имеется.

Он также совершенно точно сознаёт, что это не тот способ, каким подобает себя вести, но раз остальные его не пускают в междусобойчик, у него не так уж много других способов проявить себя в этой ситуации.

Местные люди тоже не впечатляют, но их он понимает. Катон умеет распознавать порабощённость с одного взгляда. Эти жалкие существа живут здесь, в тени… чего бы там ни было главной бедой этого места. Они слабее мира, так что у них нет выбора, кроме как быть по этой причине трусливыми. По крайней мере, они построили себе стены, обеспечили себя оружием, и явно выстрелят в противника, когда расклад им благоприятен. Оппортунистические бойцы всё-таки лучше, чем никакие. Ну и есть у них тот лазерный резак, довольно винтажная штука, но Катон умеет ценить грубую простоту. Он прогнал по нему кое-какой анализ и полагает, что задние две трети — это батарея, и устройство, вероятно, отработает на полной мощности минуту, но зато минута выйдет великолепная.