Котт ожидала, что Хартманд согласится и у пантеона появится ещё один совместный проект. Последнее печальное упражнение в силе перед возвращением к бесконечному кругу «ешь, или будь съеден». Но вместо этого он сказал: Мы совсем не то делаем.

Некорректно сказать, что его слова встретила тишина, потому что мир и дальше визжал и стрекотал, ревел, скрежетал и трубил. Но все они ждали его пояснений.

Мы их гоним, — сказал Хартманд своим верным богам. Мы делаем их корабль непригодным. Мы направляем их сюда. Они уже идут. В страхе. В отчаянии. В нужде, в лишениях. Бедные путники, ищущие убежища. Новый дом.

Ты обезумел? — потребовала ответа Дорчесон. Всех, кто коснётся здесь земли, мы затопчем, пропорем.

Как хочешь, — небрежно сказал Хартманд. Но они и будут жить. Жить, умирать и размножаться. И знать нас.

Задумчивая пауза в тираде Дорчесон.

Зачем ещё они пришли, — спросил их Хартманд, — если не поклоняться мне? Нам. Они узнают нас. Они будут нас бояться. Мы — тьма среди деревьев. Мы — шёпот ветра. Мы — чумы в их животах. Мы — подкрадывающийся шорох за спиной у них на дороге. Мы — боги этого мира, и они будут нам поклоняться.

О, чёрт, — подумала про себя Котт, — он совсем спятил. Не совсем точная оценка, конечно, потому что при жизни этот человек был достаточно богат, чтобы его публичные безумства считались проявлениями гения. Потом, когда он загрузился в эту форму — ну да, у них тут вообще мир был безумный, разве нет? Но было одно, из чего он, как ей казалось, вырос — поиск обожания и порабощения масс. Однако, по всей видимости, доставка новой партии заблудших выбила его обратно в режим Великого Мужа. Только теперь он даже не муж. Он — божество, требующий надлежащего обращения от своих новых людей.

Боги бывают разные, если она правильно помнит свою мифологию. Приз за угадывание, каким из них будет Гери Хартманд, не полагается. Гром и кары, произвольные наказания и требования рабского поклонения. Кланяйся и стелись, повинуйся или страдай, за малейшее отклонение от моей воли — избыточная кара и ужас. Никакого бога любви и прощения тут не будет.

А остальные? Она о них подумала: их изъяны как людей теперь раздуты до убийственных капризов богов. Пил, с половиной ума и десятью миллиардами тел? А она сама? Разве она была лучше — прихвостень, придворная шутиха? Могла ли она по-честному сказать, что была бы более добрым демиургом?

По крайней мере — какое-то занятие. Пусть приземлятся, пусть живут. Пусть будут дети, которые будут бояться темноты, и учить своим страхам собственных потомков. Пусть будут дары. Пусть будут жертвы.

Ей хотелось сказать: Мы правда этого хотим? Но это было бы лживо. Они прожили в своём непрерывном животном круге так долго, и вот тут пришла новизна. Вот тут было то, с чем можно поиграть, как кошка с мышью. Насладиться ужасом, и борьбой, и страданием ровно столько, сколько это будет продолжать развлекать. И разве это не была изначальная цель всего их упражнения в терраформировании? Создать сверкающий новый земной рай, который бы принял тех, кто бежит с их отравленной родной планеты?

Мы всегда сможем убить их потом, — сказала она. Умилостивляя Дорчесон, спасая колонистов от мгновенного уничтожения. Сохраняя их для мук и испытаний, которые ещё грядут.

Была одна старая история — про сад. То место, откуда пришли эти путешественники, вряд ли было какого-то рода Эдемом, иначе с чего бы им оттуда уходить? Но Котт чертовски хорошо знала, что то, куда они спускаются, будет адом. Мир, который хочет, чтобы они плясали ему на потеху. Мир, который будет принимать страдание за развлечение. Мир, которым правит Гери Хартманд и его чудовищный пантеон.

Она почти могла бы их пожалеть, но была слишком занята тем, что выпускала когти.

ЧАСТЬ 16 ТРЕТЬЯ ЭПОХА

Вспоминается Старый Знакомый

16.1

Проверка реальности. Алис открывает глаза, слушает, втягивает воздух носом, пробует его языком. Её пальцы…

Копошатся в слизи. Она в соборе из оранжеватого геля, фантастически выстроенном вокруг задушенных скелетов деревьев. Насекомые, мелкие птицы и млекопитающие висят в желе, как созвездия или неаппетитные закуски — все мёртвые и частично сожранные. Нет, рассечённые: их части разложены, как на анатомической схеме. Свидетельство ужасающего любопытства. Всё непрерывно сочится вниз, струящееся движение ведёт взгляд, но всегда есть чему сочиться дальше, снабжая этот бесконечный ленивый водопад…

Миры.

Алис понимает, и её проверка реальности, любезно предоставленная Мирой у неё в голове, возвращается с зелёным светом. Да, абсолютно по-настоящему, как чудесно! — и разве это не самое неутешительное подтверждение из возможных.

Она встаёт. Скафандр пробит в добром десятке мест. Он попытался запаяться сам, но слизь уже внутри, вместе с ней. Она чувствует, как она скользко скапливается у её ступней, медленно ползёт по её коже. Никакой кислоты, никакой боли; пока что оно не пытается исследовательски её разобрать. Впрочем, оно и так уже в ней. Может быть, эта штука учится хорошим манерам, когда стоит на пороге у кузины.

— Мира, — говорит она.