Она вытянулась из свернувшейся клубком кошко-подобной твари, в которой укрылась. Существо, его сородичи, его потомки, его окружение — все их мириадные взаимодействия, достаточно информации, чтобы скрыть зарождающегося бога. Она заставила его поднять нос к восходу солнца, повести усами, вдохнуть сладость воздуха. Оно, через неё, было готово унаследовать мир. Она вспрыгнула на камень, наполнила заимствованные лёгкие и издала вопль — волыночный визг кошачьего триумфа. Я победила! Вы мертвы, а я победила!

Она так и не увидела челюстей, что пришли за её маленьким наместником. Мгновением позже его не стало. Её сознание — она, разумеется, продолжала жить, отошло, побежало по путям мира и всплыло снова в почти-соседе, в звере покрупнее и повоинственнее, с чертами куницы. Он вышел из подлеска, рыча и топорща шерсть; и уже в этот же миг она тянулась к следующему, ещё большему хищнику, чтобы захватить и его. Разве не все твари в мире были её, чтобы делать с ними, что она захочет?

Оказалось, что нет. Ей дали отпор. Её куница резко затормозила, потому что огромный львообразный зверь напротив опустил голову: с гривой, с саблевидными клыками, и — тонкость сигналов никогда не была его коньком — вдобавок увенчан шипами.

По их невидимому каналу к ней прикатился его голос. Котт? Редина Котт? Как ты ещё здесь? Из золотых глаз льва Гери Хартманд глядел на неё в упор. Этот мир — мой! Вы все мертвы.

Пока она ещё расшифровывала волну сигналов в его ненавистный голос, между деревьями плечом продиралось бронированное, шипастое, кабаноподобное нечто; его клыки оставляли зазубрины на коре, когда оно мотало головой.

Как ты смеешь пачкать мою планету? — визжала Суи Дорчесон. Пошла-пошла-пошла отсюда!

Под их ногами мириады мелких грызуноподобных копошились с бессмысленной манией. Собрание! К порядку! Столько всего обсудить! Круг за кругом за кругом за кругом!

Котт попыталась от них отойти, но обнаружила, что отойти не может. Все четверо они забивали пространство мира своими колючими эго. Куда бы она ни пошла, там были остальные, сражающиеся за контроль над миром, перекручивающие животных в чудовищ и деревья в кошмары. Плодящие чумы, паразитов и биологические оружия. Мир и с двумя был тесен. Теперь они все были втиснуты в его информационное пространство, лицами прижатые к стенам, конечности перекручены друг о друга.

Нет, не четверо. Четверо с дробью. Четверо — и что там осталось от Пила.

Она нашла его, склеенным в узле извивающихся червей. Она нашла его в танце крыл насекомых, в переплетениях паутины паука.

Это ты сделал, — обвинила она его. Я думала, это только я. Ты показал себя им всем. Ты всё испортил! Единственную возможность. Никто из них не знал, что они это сделают, потому что каждый из них посмотрел на трёх остальных и решил: нет, я не буду их спасать. Все они предали своих собратьев в последнюю минуту, и потому все они были преданы.

Хм-м, — услышала она треснувший голос Пила, — ох-хо-хо. Бессмысленно, пусто, только его эхо, — но и этого хватало, чтобы напакостить.

Она чувствовала грохот сквозь мир — как Хартманд ищет её, как Дорчесон в ярости опустошает целые биомы. Как быстро размножающееся потомство милнеровских избранников сжирает всякую травинку в пределах досягаемости. Ей придётся играть свою роль. Прикованной к колесу круговорота жизни, поедающей и поедаемой, только чтобы поддерживать равновесие мира. Пленницей в аду собственного изготовления. Вечность, которой она за секунду до этого так гордилась, оказалась самой худшей вещью из всех, потому что она даже не могла положить самой себе конец. Она была мир. Пока в нём остаётся хоть какая-то жизнь, она будет продолжаться.

Редина Котт закричала, и тысячи миллионов тварей запищали, завизжали и заверещали вместе с ней, а потом она бежала в своё же творение.

15.5

Десять тысяч жизней, десять тысяч смертей. Тысяч десять лет, наверное. Она сбилась со счёта. Не имело значения, сколько ты уже там, когда «там» это ад, а выхода нет. Редина Котт, новатор, смутьянка, ухмыляющаяся шутиха при дворе богов, бежала сквозь мир. Гонимая и гоняющая, ненавидимая и ненавидящая; безумная — впрочем, там они все безумны.

Если бы они могли остановиться хоть на мгновение. За все эти тысячи лет — хоть на одно мгновение остановиться. Сойтись друг с другом, как цивилизованные человеческие существа. Она бы даже позволила Милнеру составить повестку — расчертить её кроличьими кишками и помётом. Они же были умные люди, разве нет? Гении, великие умы старого мира. Невозможно, чтобы такие светила не смогли выковать хоть какое-то хрупкое перемирие.

Она бежала слишком медленно. Хрюкающий, фыркающий рогатый зверь ломанул из зарослей, гремя на полной скорости. Она была быстра в реакции, но по ровной он был быстрее. Его копыта опустились на кошку, которой она была, и раздавили её: кости — в крошку, плоть — в джем, и всё. Ещё одна смерть.