Оказалось, что нет. Чем больше она его изучала — прикалывала к доске, клала под микроскоп, тем больше находила простора для более сложных ментальных образов в живой матрице мира. В конце концов, когда она внутри, она пользуется связями мира куда больше, чем собственным мозгом, и он моделирует её «я» безупречно. Проблема Пила была не в ограничениях системы, а в его собственной технологии. Он никогда не задумывал, что его сохранят вот так — засушенным цветком между страницами планеты. Он намеревался быть мёртвым. Только он не отключился от мира, умирая. Он погрузился в божественность последний раз, как человек с перерезанными венами, расслабляющийся в тёплой ванне. Он умер, и этот его отпечаток остался. В жуках — потому что как раз с ними он играл в конце. Так что всякий раз, когда эта линия прорывалась в мир, вот тебе и Пил — являлся себе, гримасничал и лыбился, пытался собраться заново из инструментария ограниченной сложности, каким являлись жуки. И может быть, если бы жуки захватили весь мир, что-то приблизительное к Пилу и правда сложилось бы, но, скорее всего, нет. Скорее всего — тот же упрощённый набросок, только нарисованный мелками покрупнее. В момент его смерти было утеряно слишком много информации.

А вот если она правильно к этому подготовится, она сможет удержать весь свой разум сфокусированным и полным внутри мира — в момент, когда привязь к телу оборвётся. Она сможет выстроить себе дом внутри мира — из тварей получше жуков; из сложной неврологии тех маленьких хищников, на которых она столько любви ниспослала. Она сможет построить в их бесчисленных взаимодействиях и обменах информацией модель самой себя — и в ней жить. Это может стать ею — тогда, когда это будет всё то, что от неё останется. Подготовка и точный момент, и она будет бессмертна и навсегда.

Хотела ли она жить вечно? Заслуживала ли она этого?

На второй вопрос у неё хватало самопознания, чтобы точно знать: нет. А на первый…

Да. Да, хотела. Вечно быть единственным божеством, ведающим планетой. Вся неоспариваемая биосфера — её, чтобы формовать и вести. Возврат в ту мельком увиденную нирвану, когда она была единственным богом, какого мир когда-либо знал, — опыт, который преследовал её с тех пор. Новый мир, новые люди. Возможно, технология; возможно, распространение в космос. Возможно, через сто тысяч лет Редина Котт станет богиней-царицей вселенной, и её разум и её биомасса будут на каждом обитаемом мире. Возможно, она даже вернётся, чтобы переделать Землю. Какие планы, какая слава — и всё существующее время, чтобы всё это вместить. Она станет той, кто закроет парадокс Ферми. Она нарисует своё лицо жизнью и звёздами, так, чтобы всякий глаз в бытии видел её красоту.

Посреди этой безудержной гиперболы она всё же остановилась и задала главный уместный вопрос — тот, что беспокоил её в отношении тех домашних экспериментов с компьютерной загрузкой. А это буду я? Как ей вообще это узнать? Когда шнур, ведущий обратно к её телу, будет перерезан, и это нуминозное астральное «я» полетит вольно, не будет ли потери качества? Не почувствует ли она себя уменьшенной? Не станет ли она чем-то не бо́льшим, чем тот бормочущий фантом, в который превратился Пил?

А альтернатива, простите, какая? Настоящая смерть. Определённое и полное прекращение бытия. Она не верила в загробную жизнь. Оставьте это тем безумцам, что вели на Земле войны в услужение той или иной апокалиптической догме. Выбор был: сбежать в ту модель самой себя, которую она может построить внутри биосферы, или умереть. Никакого, в общем-то, челленджа. Если то, что останется — просто маска её, которую жизнь планеты будет носить, то по крайней мере лицо на маске будет её. Забвение ужасно и окончательно, и его не переиграешь и не обманешь. Оно не сделает тебе никакого исключения, если ты ему улыбнёшься.

Я хочу жить. За любое качество жизни, какое предложено. Уж лучше проклятой душой в вечной муке, чем задутой свечой в никуда.

В следующие несколько дней интенсивного Смыкания она отладила план, выстроила модель. Сделала всё, что могла, кроме одного: испытать. Единственным способом сделать этот последний шаг было отправиться в путешествие без обратного билета. Её естественный мозг должен будет умереть, пока её сознание сидит внутри модели, внутри выбранных ею видов, внутри мира.

Оставался только один вопрос.

Что делать с остальными?

15.3

Она созвала совещание. Возможно, это было ее самое нелюбимое занятие в мире, и лучше оставить его для таких зануд, как Милнер. Но она должна была увидеть их, посидеть со своими собратьями-людьми, новаторами, выжившими, в последний раз. Лицом к лицу, человек к человеку, в скрипучем, стонущем пространстве узла, укрепленном от вторжений Жизни. Ореха, который терпеливо раскалывало созданное ими создание.