В другом месте она догрызала выводок милнеровских друзей и родственничков, которых выследила под землёй. Просунула туда свою ласочью форму и нашла кладку молодняка, которую он для неё разложил, как заметки к своему последнему совещанию с самим собой. Она шла по списку — хрусть, хрусть, хрусть! — и оставляла свои аннотированные комментарии в помёте и мясорубке. Милнеровских детей приходилось есть, иначе мир захлестнули бы миллиарды его, а этого никто не хотел. Котт этого не хотела. Она хотела ухватить Милнера за его тощую шею, и трясти, и колоть, и драть задними когтями.

В другом месте Дорчесон отбивалась своими клыками, наставив рога, с шипами за спиной. Кровь была на её боках и в воздухе. Перед ней Хартманд рычал и оскаливался, скалил клыки. Со всех сторон, за спиной у неё, его стая огрызалась и трепала её. Изматывала, пока она не упадёт на колени. Или же она бросалась вперёд во внезапном приступе жестокости и цепляла его этими клыками — и стая смыкалась. Котт, поджидавшая в подлеске, шмыгала, подбирала по куску того, кто умер, пряталась в тени смерти, пока тела Хартманда рычали и грызлись из-за лучших кусков, потому что он даже с самим собой мирно уживаться он не мог. Стравливать собственных тварей друг с другом — вот что сходило за развлечение, когда ты бог-царь мира.

В другом месте Пил гнил в каждом сыром углу природы, под каждым камнем, под корой деревьев, в почве. В воздухе, танцующий короткими громадными облаками, чтобы часть уцелела и размножилась. Пил кровь тех, кто был его лучше, кишел в их шкурах. Она и Милнер несли насекомоядную вахту вместе — сколько мелких острозубых видов хрустело жуками! И всё равно едва делали царапину. Постоянная битва, чтобы всех не захлестнуло нарастающим приливом членистоногих. По-видимому, чтобы этот сукин сын был экзистенциальной угрозой всей жизни на планете, целый Пил и не нужен.

Иногда она находила его. Находила именно его, а не только тех тварей, богом которых он себя объявил. Бог маленьких и злобных вещей — была ведь такая фраза, такое название, такая книга? Котт могла поставить что угодно: изначальный автор имел в виду не эту массовую ползучую пакость. Иногда, когда Котт-хрумкательница жуков прогрызала себе путь в гнездо, поблёскивающие хитиновыми спинками тела перестраивались, и он говорил: Здравствуй, Киткат — и её человечность возвращалась. Потому что забываешь. В постоянном круге «ешь, или съедят тебя», в этом чёртовом круговороте чёртовой жизни, мало что удерживает тебя в памяти о том, кто ты. Пока это шумящее гнездо восхитительных жуков не превращается вдруг в лицо твоего старого сообщника — и не пользуется его прозвищем для тебя, и…

Здравствуй, Кен, — сказала она однажды. Транслируя — через тот безумный свет, который он изобрёл для этой цели. Канал, в котором Жизнь не участвовала, а лишь служила носителем. Для неё это была тысяча жизней, тысяча смертей, а для Пила всё это было вчера. Не имея долговременной памяти, он никогда не заскучал, не чувствовал мук. Для Кена Пила всё было весна и радость. Или так это, по крайней мере, выглядело в его исполнении. Она сомневалась, что верит в это, столько времени спустя. После смерти он достаточно долго был собран, чтобы подменить их четверых. Должно быть, есть какое-то гнилое ядро Кена, которое думает и планирует и знает себя. Но он всегда казался новым, ничего не помнил из того, что она ему говорила. Может быть, его полумёртвое состояние позволяло ему выключать человечность, память, мышление. При необходимости — включать, а иначе просто позволять его «я» рассеиваться в рое.

Грядут перемены, Киткат, — сказал он, и по ней прокатилась волна беспокойства. Не то чтобы она застыла, она была постоянным движением: юркнуть, зарыться, охотиться, бежать, разведывать. Не то чтобы она нахмурилась, она никогда не увлекалась лепкой лиц, как это любил делать он. Но он сказал что-то новое.

Что ты имеешь в виду? — спросила она, не рассчитывая, что он продержится собранным достаточно долго, чтобы дать ей внятный ответ. Это старое лицо кривилось и выкручивалось, морщины и характер выражали себя движениями червей и жуков, как в дурном сне гадателя-авгура.

Странные слова спускаются со стебля. Невидимый свет мерцал — только для её глаз. Разве ты не чувствуешь дыхания нового?

Он казался необычно ясным. Обычно он к этому моменту уже повторялся или расползался в роящийся хаос. Она всё равно куснула его — просто как подспорье мысли; сжевала извивающиеся куски его уха. Он гримасничал беспечно, бесчисленные его сегменты выкручивали каждую его черту в карикатуру.

Что будешь делать? — спросил он. Она приостановилась, ещё жуя. Рядом были другие её твари, её избранницы, и она подтянула их поближе, чтобы вычистить это новое гнездо Пила из мира. Она всегда так делала. Все всегда так делали, когда находили Кена Пила, вылезающего из земли, и всё равно Кена Пила всегда было ещё. И ещё.

Делать? — переспросила она разговорно. Улыбаться. Отпускать саркастические замечания насчёт того, что делают все остальные. А потом чинить, если надо будет чинить.

Он рассмеялся — вернее, издал этот ужасный стрекочуще-жужжащий разрыв, которым он пользовался, когда ему приходил на ум смех. Всё вот-вот станет… интересно. А потом он рассыпался. Она подхватила его, хрумкая его тельца; много голодных ртов набежало, чтобы урвать свою долю.

Вскоре после этого какая-то часть её услышала гром в воздухе, когда первые разведывательные шаттлы «Мардука» пробили атмосферу.

15.6