Тут даже не к кому присоединяться, — заметила она. Это не ты, Кен. Это просто… плохая копия. Послеобраз. Ей хотелось, чтобы он проникся ужасом своего положения, потому что несправедливо: вот он, какая-то ужасная симулякра из жуков, а вот она, Редина Котт, живой человеческий гений, и это она чувствует все муки своего положения. Он же был возвышенно невозмутим.

Меня столько, сколько мне надо, — сказал он ей благосклонно, и вот уже рой рассеивался, умирая. Её насекомоядные прорубались сквозь него, набивая свои козодоевые рты и брюха. Она вычистила почву от его трупов и выловила личинок, кладки и все остальные его следы.

Каждый раз, выходя из Смыкания, они обнаруживали, что теряют «Панкреатор» — его отдают Жизни, а заодно и жёсткому вакууму, с которым у Жизни, похоже, никаких затруднений не было. Суперорганизм — нет, суперэкология, годная колонизировать весь космос. Может быть, однажды она начнёт выстреливать семенные капсулы в пустоту. Может быть, они, все как один по недосмотру, создали транспорт для гипотетической панспермии, и жизнь земного образца растечётся во вселенную в поисках новых солнц, чтобы себя запитать.

Хотя её мозг размазан по полосе планетарной биосферы, она была человек достаточно маленький, чтобы этой мыслью раздражаться. Такая переселённая жизнь была бы не ею.

Она возвращалась в божье кресло так быстро, как могла, после этих коротких выныриваний. Как будто нужно было напоминание о том, как деградирует физическая структура, которую занимает её тело — моральная-то была гнила с самого начала, — чтобы по-настоящему оценить, до чего хорошо быть Богом. На то время, что она ещё в этой возвышенной должности.

По правде говоря, к тому моменту у неё уже появлялись мысли.

Она снова находила Кена Пила. Казалось, она находит его почти везде, куда посмотрит. Перевернёшь камень — а под ним снова бледное гнездо извивающегося Пила, разбегающегося от внезапного солнца…

Здравствуй, Киткат, — говорил он, — и её каждый раз одинаково поражало, до чего мало от него сохранилось.

До чего хоть что-то от него сохранилось.

15.2

Изучать феномен Пила, не всполошив остальных, было непросто. По-своему непросто — не так, как если бы ей приходилось работать с Домусом и обычными компьютерными системами. Не надо было беспокоиться о шифровании и безопасности, чтобы держать любопытные пальчики Милнера подальше. Вместо этого ей приходилось прятать саму себя в необъятности мира. Ужиматься в незаметный узел из нескольких видов — так же, как это делал Пил, чтобы другие власть имущие её не засекли. Надеяться, что её собратья по божественности достаточно поглощены собственными играми, чтобы не заглядывать ей через плечо.

Была одна фундаментальная истина, которую они все принимали как данность. Неизбежно, вообще-то, учитывая, насколько они все были эгоцентричны. Что они — это они. Неделимые, отдельные особи, отделённые от всего остального творения. Великие Мужи и Жёны Истории, штучные и уникальные. Поэтому-то их так и коробило, когда во время Смыкания они начали натекать друг в друга. Смыкаться, так сказать, друг с другом. Чужеродные влияния вторгались на священную территорию их приватных мыслей и «я».

На гранд-биосферу, с которой они играли, они смотрели как на нечто, что лишь моделирует и обслуживает их умы, как на искусственный имплант, помогающий когнитивным функциям: посчитать тяжёлые суммы, разложить несколько воспоминаний в легкодоступном формате. Однако призрак Пила в этой органической машине сообщал ей, что там есть кое-что ещё. Это был он. Она его узнала. Здравствуй, Киткат.

Механическая загрузка человеческого разума в достаточно сложный компьютер была мечтой науки на протяжении поколений — и всё время держалась чуть-чуть за пределами достижимого. За целых двадцать лет до того, как Котт и остальные отправились в путь, когда она сама была ещё юниоркой, играющей в игру мировых медиа-манипуляций, прокатилась дикая волна ажиотажа: какой-то предшественник Хартманда, судя по всему, перевёл своё сознание в виртуальную форму. Большие фанфары, гигантские инвестиции, весь пакет хайпа. Как выяснилось, разумеется — надувательство. Запрограммировать систему вроде Домуса, чтобы она изображала конкретного человека, задача несложная; а тот прошлый капитан техноиндустрии, возможно, был не настолько индивидуален, как ему хотелось думать. Но какие-то подвижки всё-таки были, разве нет? Достаточно, чтобы допустить: да, это, возможно, реально сделать. Над этим, помнится, работала команда Керн, но Котт не убедилась. «Я» — это больше, чем узоры нейронов в мозгу. Это кишечник, и приливы крови, и тысяча разных гормонов, докладывающих тебе, что ты сейчас чувствуешь; микробиом пассажиров, предъявляющих свои требования и ведущих свои войны. Котт не считала, что компьютер — подходящая модель для человеческого разума.

А вот целый мир? Живой мир?

Работая с одержимой сосредоточенностью, она разбирала каждый выход раздробленного сознания Пила в экосферу Хартленда. Он прорывался только кусочно и рвано — ничего такого, с чем можно было бы вести разговор. Это всё, что она с этого получит?