Она ничего не сказала остальным — ни через искривлённый свет, которым они пользовались во время Смыкания, ни человеческим ртом и словами в те моменты, когда они, всё реже, оказывались лицом к лицу. Ей, впрочем, и говорить-то с ними особо было нечего. Ни у кого не было решения того обстоятельства, что агент их спасения — Жизнь — скоро станет агентом их погибели, а любая другая тема разговора казалась пустячной. Да и не такие уж это были приятные люди. Она это, разумеется, знала с самого начала. Она была и оставалась одной из них. То, что она улыбалась, ещё не значило, что ей правда было смешно.

Все они вышли из культуры, где приятные люди проигрывали. К вершине пробиваешься зазубренным ножом, а свой пятачок держишь от всех подряд. Каким-то образом за десятилетия общественных подкруток — как раз с этими самыми неприятными людьми — это оформилось в добродетель. Трудовая этика, успех как свидетельство благоволения свыше, вся эта плешь. Только теперь ей приходило в голову, что можно было прихватить с собой ещё и людей, которые сами не были бы безжалостными социопатами. Публику, так сказать, для их театра жестокости. О, как звучно! Какой глянец роскоши на то, кто они и что они делают.

С этого момента она стала охотиться на Пила. И находила его. Потому что, подозревала она, он сам хотел, чтобы его нашли.

Его выкройка была в червях, в жуках. Она отлавливала заражения по мере их появления. Другие, если они вообще о ней думали, вероятно, удивлялись, с каким рвением она борется с их общей бедой. Все они полагали, что это просто их искусственная экосистема идёт вразнос, а жуки — буквальные ошибки в коде. Она знала лучше. Она знала, что их делают, и делает их Пил.

Точнее, то, что осталось от Пила. Его отпечаток на мире. Вмятина в матрасе — уже после того, как унесли его труп.

Следующая партия жуков выэволюционировала быть длинной и сегментированной, с большим количеством ног, что Котт хотела использовать для счёта. Они выгрызали корни у всего подряд, оставляя за собой скользкую полосу слизи и сброшенных сегментов.

Кен? — С ее точки зрения, она была похожа на стайку древесных млекопитающих, которые уже расправились с несколькими извивающимися змееподобными существами, — ты там?

Здравствуй, Киткат. Во тьме под корнями большая масса тварей закрутилась и забилась в конвульсиях, вгоняя себя в мучительные агонии, чтобы восстановить черты лица Кена Пила. Пил такой, каким он бывал, когда наиболее плотно сидел на очередном новом коктейле: глаза широкие, расфокусированные, закатывающиеся, губы резиновые и обвисшие. Мужик, маньяк, торчок.

Как ты выжил, Кен?

А я выжил, Киткат? Это то, что я сделал? Не помню, чтобы я это делал. Не собирался. Потом вздох, который развеял тварей среди корней; его лицо разбежалось во все стороны. Никакого больше ощущения его там — только грызущие многоножковые продолжают своё бессмысленное занятие. Она соскочила из древожителей в ближайшую клáду землеройно-кротоподобных, вынудила их произвести новое поколение, специализирующееся на жучьей чистке, и спустила их с поводка. Они пожрали то, что натворил Пил, а она заменила все деревья новым видом, более устойчивым к обглодыванию.

Охота продолжалась. В коротком лете высокоширотных арктических лесов, где стоял злой холод, но солнце не заходило, она нашла мигрирующий рой чего-то вроде верблюдок, которые снимали новую листву подчистую. След опустошения через короткое цветение, способный погубить весь биом. Когда она их настигла, они закрутились в безумную спиральную массу, сталкиваясь и лупя друг друга. Лесная подстилка была засыпана переломанными и умирающими — ковром биомассы, на который она подрядила дюжину видов пировать, — одновременно прокладывая пути крылатым насекомоядным, чтобы те доели остальное. Пока всё это шло с таким размахом, что Дарвин бы писал кипятком, она сказала: Здравствуй, Кен, помнишь меня? — и из этого торнадо хитиновых крыл он ответил: Здравствуй, Киткат.

Он не помнил их прежних встреч. То, с чем она говорила, было свежим экземпляром его. Отливкой из той же формы, а значит, в мире упорствовала именно форма, полая изнанка его.

Ты умер, Кен, — сказала она, а он ответил: Разве? — насмешливо, или же вполне искренне-любопытно.

Тебе всё равно? — надавила она. Ты был мёртв. В смысле, я всё равно собиралась тебя порешить. Могу теперь и признаться — ты же после не вспомнишь. Но ты сделал это сам. Ты был слабак, Кен. Ты не выдержал давления.

Вот, значит, что это было? — спросил он. Не расстроенный тем, что мёртв или неполон. Даже счастливый, вообще-то. И её пронзило: из всех них он один был счастлив когда-либо. Он один и несчастлив был — достаточно, чтобы точно с собой покончить. Он был единственный, кто чувствовал, пусть эти чувства почти всё время были фармацевтически опосредованы. Возможно, это означало, что Кен Пил был единственным среди них, кто ещё не был безнадёжен.

Я по тебе скучаю, — сказала она. Она не хотела этого говорить. Это было нелепо с ее стороны. И потому, что это было слабо и делало ее уязвимой, и потому, что она говорила это перед стаей умирающих насекомых.

Присоединяйся, — предложил он.