— Нет! — кричат ему все хором. На мгновение стволы направлены на Алис — как на самую доступную мишень. Она едва не шагает вперёд, чтобы ему противостать, оказаться против пушек лицом к лицу. На долю секунды — от неосторожного шага в дальность действия его конечностей. В прошлый раз это плохо кончилось, а сейчас у неё под рукой нет целого корабля с медицинскими установками для раскроенной грудной клетки. Она упирает руки в боки с безопасной дистанции, полагаясь, что Керн переведёт ему этот язык тела.

— Им можно за нами приглядывать, — говорит она Катону. — Это их место.

Она действительно поворачивается туда, откуда они пришли, и кричит:

— Мы знаем, что вы там! Вы, разумеется, можете за нами следить. Только близко не подходите, пожалуйста!

«Как бы я хотела, чтобы это были нормальные отношения работодателя и работника», — язвительно замечает Керн, — «чтобы я могла всех вас уволить».

— Ну а что тогда? — требует Алис — у неё, у мира, у воздуха вокруг.

Она снова видит, как кошко-обезьяна ухмыляется ей сверху.

— И ты тоже отвали, — говорит она той. — У нас тут не самый лёгкий день, ясно?

— Ты и половины не знаешь, — отвечает та и юркает в листву, оставив Алис с открытым ртом.

Слова были не очень чёткие; аппарат, их произведший, не слишком приспособлен для речи. Но…

Оно заговорило. Она этого не говорит вслух — потому что нет, не заговорило. Явно не заговорило. Это она. Этот лес, эти твари, даже её спутники — всё окружено ореолом нереальности. О господи, у меня рецидив. Маленькая Мира у неё в голове твердит, что всё по-настоящему, но это лишь значит, что её вскрыли из кокона до того, как терапия была закончена.

Они продолжают путь, пока Катон не перешёл от взведённого курка к настоящей стрельбе. Или пока она сама не стянула с себя скафандр и не побежала голая в лес играть с феями. Вскоре они выходят к…

Мире.

Керн говорит, что это Мира. Только Алис из её лоскутной памяти это ничего знакомого не будит. Когда Алис в последний раз видела своего терапевта, Мира выглядела не так. Не как география.

Перед ними в лесу очень резкая граница. С этой стороны — всё, как они его знают, каким бы зловещим и негостеприимным оно ни было. С той — всё блестит. Свисают полотна слизи, похожие на мох; земля выглядит скользкой, покрытой водорослевой циновкой оранжевой сукровицы. Ничего живого там не движется. Ничего отдельного, по крайней мере, — потому что вся эта масса, кажется, идёт рябью и дрожью, хотя воздух совершенно неподвижен.

Катон напружинивается, и на секунду ей кажется, что он рванёт напролом; но перевод, идущий через скафандр, выдаёт скорее задумчивое Хм-м…

— Мира? — окликает Алис. — Это Алис.

Ей кажется, что она видит, как крохотные добавочные дрожи пробегают по свисающим складкам биологического материала, когда её голос по ним ударяет.

Портифабиан слезают по её ноге на землю. Приближаются к резкой границе. На стыке двух биомов — что-то вроде пены. Всё там как будто умирает. Растения, насекомые, мелкие грызуны. Прямо у них на глазах на это поле битвы бросается всё больше тварей. Алис видит, как граница смещается и колеблется в реальном времени: жизнь вокруг них отвоёвывает пядь, потом теряет, когда слизь наползает вперёд. В целом, ей кажется, Мира берёт верх — но битва идёт совершенно определённо. Что не имеет смысла.

— Алис.

Голос — искажённый, разбухший,  но её имя вылезает из него, как рука утопленника. В заражённой чаще пузырятся и лопаются жирные пузыри, а потом лицо. Растущее из мерцающих наростов на дереве, потом выпучивающееся наружу, скользкая масса собирается сама на себя, как ткань, чтобы придать ему объём. Лицо, фигура, её собственные черты. Проталкиваясь наружу, слепляясь, соскальзывая в бытие, на волнистую землю, будто рождается что-то нездоровое. У Алис сводит нутро, а в голове высокий, истерический припев: Оно во мне; оно во мне; оно во мне. Ей мерещится, будто она чувствует родственное шевеление у себя прямо в мозгу, при том что это совершенно невозможно.

Её вязкий двойник стоит перед ней, содрогаясь, челюсть работает так, как это делает материя без костей.

— Алис, — булькает он, но больше ничего внятного.

Портифабиан пляшут, шаткими и неуверенными шажками. Мира, как это же возможно как что ты делаешь?

Глаза открываются. Алис думала, они уже открыты, но пустые сферы оказываются веками, которые уползают, обнажая полый мыльно-пузырный интерьер этой явленности. Она колышется в отсутствие ветра, и её рот открывается, потом открывается, потом открывается, как молния, — расшивая всю переднюю сторону твари в беззвучном вопле, пока она не оседает, неспособная удерживать собственную форму. Мгновением позже её грубо втягивает обратно в позу. На этот раз кишечные привязи с ветвей дерева дают ей каркас, внутри которого она дрожит и колышется, как содранная кожа на раме. Алис на секунду благодарна тем скверным годам в симуляции — потому что видела и похуже. Хуже даже того, что перед ней сейчас: её собственное лицо, ходящее ходуном и растекающееся в самой этой гуще. Она может смотреть в лицо этому безумию, потому что сама тоже безумна.

— Мира, — говорит она.

Портифабиан всё ещё пытаются что-то выговорить, но Алис даже не знает, понимает ли эта конгломератная сущность перед ними портиидский язык. Оно заговорило, то есть, она говорит.

— Мира, это я, это Алис. Как я могу тебе помочь?