А теперь только Хиерон и двое её команды, которых она давно не отправила к шаттлам. Отправила — не зная, доберутся ли они до ангара, потому что связь с остальным кораблём была потеряна. Только они, в пузыре своей лаборатории. Никакой необходимости больше упражняться в ядах и кислотах и ботанических чумах под микроскопами — потому что волокнистый кулак Бобового Стебля сжимался вокруг их убежища. Стены стонали от него, и она видела, как чистые кривые и линии комнаты выгибаются и перекручиваются под неумолимым давлением. Сеть, которая могла взять столько времени, сколько ей понадобится, сомнкувшись давя и раздвигая, пока ничто из творений человеческих рук уже не могло ей сопротивляться.

На одной стене был бледный налёт. Как потёртость. Как пыль. Только она знала, что это не пыль. Это первое живое вещество Бобового Стебля прорывалось внутрь. Просачивалось через бесконечно малые трещины в их святилище. У них не было ни скафандров, ни защиты. Только временные дыхательные маски, которые держат под рукой на случай лабораторных чрезвычайных ситуаций. На час воздуха в каждой, самое большее.

Где-то над головой что-то заскрежетало и разошлось. Комната перекрутилась из плоскости. Хиерон встретилась взглядами с остальными. Никому нечего было сказать. У них там были роботы, они там применяли своё оружие. Связь с ними обрывалась одна за другой. Пронизаны и захвачены всепроникающей армией растения.

— Наука, вы там? Слышите меня?

С круглыми глазами Хиерон оторвала взгляд от расползающегося пятна и схватилась за связь. За связь, которая молчала, была мертва, а сейчас через неё кто-то проталкивал слова.

— Приём? — отчаянно прокричала она. — Приём? Анбар?

Анбар Илшир, Главный Инженер «Мардука», невозможно с ней разговаривал. Настолько неожиданно, что она даже задумалась — не научилось ли растение подражанию.

— Прорезаюсь к тебе, — его отчаянный голос. — Иду. Почти рядом. Держитесь, слышишь?

— Шеф, — глухо сказала одна из её людей.

Хиерон попыталась сосредоточиться на этом маленьком храбром голосе в связи, но на это нужна была воля, которой у неё не было. Голова сама повернулась, и она увидела. Там, где были налёт, пыльца, пятно — пластины стены теперь разошлись. Что-то проталкивалось наружу. Сплетённая, зеленоватая масса, стягивающаяся и формующаяся, налегая ужасной статической силой. Не мышечная сила, просто настойчивое требование быть там, где стены, а стены уступали.

— Анбар, — сказала она. — Я не думаю, что мы выстоим.

— Я почти с тобой, — сказал инженер.

— Анбар, — сказала она, чувствуя, как сердце усыхает в груди.

— Я почти…

Пульсирующий, извивающийся клубок растительной массы стал всем её миром. Не потому что он алчно вырастал наружу, в комнату, а потому что нет. Он смещался, перекатывался, боролся со своей собственной низовой природой, пока не принял форму. Форму, которую она видела прежде, уродливо искажённую и совсем не в масштабе.

Он лепил лицо. Человеческие черты, которые она в последний раз видела в Ядре Бобового Стебля, мумийно-иссушённые, сохранённые. Надменные черты, мясистые, декадентские. Зелёные пустые глаза смотрели на неё с высокомерием императоров.

— Хиерон, я…

Из связи вдруг рвануло рёвом — звук того, как выкручивает и режет человеческую механику, и рёв уходящего воздуха. Секунда статики, которая могла быть криком. Ничего. Больше ничего. Его не стало.

Хиерон не могла оторвать взгляда от этих глаз, от этого лица. Бесконечная жестокость его выражения; идиотическое злорадство. Линии рта скручивались и двигались, будто он пытался выговорить слова. Вместо языка — буйство лепестков и корней, спутанное позади. Вся эта гротескная сборка изгибалась и корчилась в бездумном веселье. Стены пошли рябью и разорвались, как бумага, и она умерла.

13.5

Просто слишком много народу. Победа, конечно, в том, что это стало проблемой — но всё равно проблема. Киеравену пришлось назначить своими помощниками всех, кто выглядел годным, согнать людей в кучу, распределить припасы, расселить по палаткам. Палатки тянулись вдоль всего берега реки, а это значило — ещё людей, чтобы никто в неё не свалился. Пара смертей по нелепости уже случилась. «Нелепость», по правде говоря, и была лучшим ярлыком на всю эту историю. И шаттлы всё ещё спускались, хотя обратно вверх не поднимался уже ни один. Он понимал жёсткую арифметику того, что это значит.

Когда его собственный корабль приземлился, был вечер. Теперь стояла самая глухая пора долгой ночи, и до рассвета оставалось ещё часов двадцать. А работа не кончалась — удерживать эту огромную массу растерянных, голодных, замёрзших, отчаявшихся людей вместе и в живых. Он не был уверен, что справится.

По крайней мере, он видел в темноте. Одним ужасом меньше — в мире, полном ужасов.

Они разместились между водой и деревьями, но листва здесь вела себя как положено растениям. Будь она здесь такой же оживлённой и агрессивной, как там, наверху — они были бы уже мертвы.

Ещё один шаттл: рёв, покачивание при снижении, дрожащие руки на управлении. Киеравен посадил кого-то за посадочный контроль — искать площадку для безопасного приземления. Команда бросилась помогать людям сходить и разгружать припасы.

Начинался дождь. Ну конечно; ещё одна проклятая мелочь. Дождь, и слишком много народу, и попытки распределить всё снаряжение поровну, и что они, вообще, будут делать утром. По крайней мере, джунгли их не жрут, и атмосфера их не травит, и…

Пока нет. Ничего из этого пока нет. Времени на забвение будет достаточно завтра.