Как будто она собиралась ворваться сюда и устроить ему выволочку. Он не был сам себе хозяин. Он был жуликом и убийцей, потом его выучили на Безопасность — там думают своей головой. Никакого бездумного повиновения, только не для Денизона Киеравена, человека с механическими глазами и взглядом за тысячу ярдов.

— Ден, — сказала Косимир.

Она разочаруется. У неё был план. И она была капитан.

— А ты когда? — спросил он у неё, слыша, как жалобно звучит его голос. — Полетим вместе.

— Слишком много народу внизу падает в реки и жрёт ядовитые ягоды, — легко сказала Косимир. — Ты им нужен, Ден, Денизон.

Господи, сколько же между ними всего было? Ну да, тысячелетний перелёт, а живого, бодрствующего времени? Не хватило даже разобраться, любит ли она сокращать его имя или нет.

— Твой человек здесь, — сказал он и теперь ухватил контролёра ангара за воротник, притягивая ближе, — придержит место. Бартилоу ещё с тобой?

— Здесь я, — голос Классицистки. — Больше некуда.

— Два места, — сказал Киеравен. — И тот шаттл без тебя не улетит. Услуга за услугу. Я вниз, ты сразу за мной, Ламия. Капитан.

— Ты же понимаешь, что «капитан» означает, что я могу просто взять и отменить всё, что ты сказал, да?

— Ты сразу за мной, — выплюнул он по слову. — Я сейчас улетаю. Но я увижу тебя внизу.

Он понял, услышав, как ломается его голос на этом слове, — сколько того молодого громилы от него отвалилось, отслоилось, как ржавая броня.

Он оттолкнул Оннера. Собственная беспомощность перед лицом событий приводила его в ярость. Он пробился в шаттл, и они провалились вниз, в гравитацию и тьму, и в свет.

Вскоре после этого Бартилоу сказала:

— Пора.

Косимир упрямо посмотрела на неё.

— Ещё есть… — начала она, но Классицистка просто произнесла:

— Уже нет.

Она не думала, что эта женщина ведёт счёт, — но что ещё Бартилоу было делать? Сколько людей ещё можно вытащить из груза? Сколько шаттлов? Сколько топлива? Даже сейчас Оннер из шаттлового ангара сигналил всем кораблям снаружи оставаться на земле или разворачиваться.

— Ты сделала это, — тихо сказала Бартилоу на фоне басового гула масштабных обрушений и уходящей атмосферы. — Ты всех спасла.

Всех, кого можно было спасти. Далеко-далеко не всех.

— Сколько?

— Нет, — сказала Бартилоу.

— Сколько мы…

— Какая тебе с этой цифры польза? — резко перебила Классицистка.

Строгий учительский голос, который она где-то в себе прятала всё это время. Окно в то, кем она могла бы стать в мире подобрее. Хлопок линейки по столу. Ты слушаешь?

— Ты думаешь, Управление там, на Земле, аккуратно считало всех, кто не попал на ковчеги?

Бартилоу собирала инструменты, экраны, запихивала всё в наплечную сумку. Приостановилась, чтобы застегнуть застёжки корабельного комбинезона Косимир, словно матерь.

— Они посадили на корабль всех, кого могли. Всех, кого могли. Всеми это не грозило быть никогда. Теперь у тебя стояла та же задача — здесь, на дальнем конце пути, и ни в чьей вине этого не было. И ты сделала то же самое. Ты состязалась с чудовищем; ты спасла всех, кого мы могли достать. Ты, и пилоты шаттлов, и команда ангара, и Безопасность, и Инженеры сделали всё, чтобы каждый, кого мы разбудили, добрался до ангара, получил место при эвакуации. Ангар уже недолго простоит нераспечатанный. Мы обе видели сводки. Есть места тебе и мне. Есть места команде ангара и последним из Безопасности. И всё, капитан. Ты не обязана поступать благородно. Это было бы чистым потаканием себе. Как в "Семеро Хапуг".

У неё было и другое снаряжение. Не только корабельные комбинезоны, но и атмосферные скафандры со шлемами. Бартилоу заранее припрятывала полезные вещи по всему Командованию, ровно на этот случай.

Косимир позволила ей одеть себя в скафандр, проверяя сигнализацию систем на атмосферном скафандре, чувствуя, как защёлкиваются зажимы шлема.

— Ты Классицистка. Скажи мне, они были настоящие?

— М-м?

Бартилоу подала ей шлем, а потом позволила Косимир проверить свой скафандр.

— Семеро Хапуг. Или просто назидательная история?

— О, они назидательная история, — согласилась Бартилоу. — Но они и настоящие. В известном смысле.

— В каком?

— В том смысле, что «семь» — удобное число, чтобы держать в голове. Ставить памятник Одной Тысяче Семистам Девятнадцати Хапугам было бы, пожалуй, ресурсно-затратно.

Косимир моргнула. Она защёлкнула шлем; на визоре побежала строка. Связь на мгновение сбилась, потом включилась на хвосте ответа Классицистки: