Команда Илшира двигалась через сжимающиеся пространства «Мардука», от кризиса к кризису. Подпёртая кавалькадой роботов: резаки, сварщики, подъёмники, тягачи. С каждым часом их становилось меньше — споры пробирались внутрь и там принимались есть и расти. Скрепленный между собой трехэкранный дисплей показывал ему всю сигнализацию по кораблю, и повествование, которое разворачивалось на нём, входило в новую фазу. Бобовый Стебель перешёл от обжорства к стратегическому росту. Снаружи лианы охватывали обшивку и стискивали сталь, вгоняя корни, которые в любой момент могли прорваться в человеческие пределы. Люди в тяжёлых скафандрах работали там, снаружи, срезая листву, орудуя огнём, который горел даже в вакууме. И они умирали — то ли растение их доедало, то ли среда, то ли собственное снаряжение подводило. Все умирают рано или поздно. Люди Илшира умирали раньше — чтобы больше умерло позже, уже на планете.

В своих кроватях, в окружении друзей — на это он страстно надеялся. С этой чёртовой дрянью, укрощённой или вымершей. Он больше не мог делать вид, будто это всего лишь бездумная жизнь. Она сохраняла баланс корабельной конструкции, укрепляла её так, чтобы, когда металл будет съеден, форма осталась. Трёхмерное эхо того, что когда-то стартовало с Земли.

Один из экранов его сляпанного табло показывал цифры из шаттловых ангаров: отлёты; забитые под завязку и готовые к старту; ещё ждущие экипаж или пассажиров; отчаянный конвейер Киеравена между грузовыми капсулами и кораблями. Заверение Илшира, что в работе всё ещё есть смысл; что ещё есть чему помогать.

Конструкционный узел, к которому он направлялся, покраснел на его экранах. Растение их опередило. Казалось бы, надо совсем ноги волочить, чтобы дать растительному миру себя опередить, — но эта штука росла сквозь корабль тайными ходами, которых даже он, Главный Инженер, не знал. Видно было, как она пышно распускается, как речные дельты её корневых систем растекаются по стенам, вгоняя в металл щетинку так, что не отковырять никаким инструментом, никаким роботом. Кулаки туго свитых лиан набухали, потом с щелчком разжимались, выбрасывая на пять метров сети с шипами, оплетавшие всё, чего касались, — бессмысленным растительным инстинктом; открытое пространство обращалось в густой подлесок.

Оно шло за ними. Он вклинился в связь к Киеравену, велел ему найти новый путь.

— Оно между тобой и ангарами. Обходи, обходи.

Подсовывал варианты маршрутов — как будто Главный по Безопасности не знал своей работы.

Ещё одно сообщение требовало его внимания. Ему полагалось видеть только критические, но критическими были все.

— Твою мать, — сказал он. — Нет.

Хиерон была отрезана. Её выдвинутая лаборатория, где она перебирала все известные науке антифолианты, была затянута в зелёную петлю.

Илшир посмотрел на табло. Сто дел он должен был делать разом — и все критично. Важнее всего — держать открытым маршрут для Киеравена. Ещё оставались недобитые шаттлы. Многие уже вернулись с поверхности. Только-только сбросили внизу сорок поселенцев с минимальным снаряжением — и тут же назад, в надежде, что «Мардук» ещё сможет их принять. Надежда, которая означала: Киеравену пока есть куда всех этих людей вести.

Кстати говоря.

— Я видел приказ капитана тебе.

Киеравен буркнул в связь.

— Ты должен был улететь на прошлом. Внизу уже достаточно людей, им нужен кто-то, кто возьмёт их в руки. Это ты.

Ещё одно бурчание. Илшир знал Киеравена достаточно давно, чтобы расслышать в этом звуке борьбу.

— Я направляю свою команду исключительно на то, чтобы держать открытым путь от груза до шаттлов, — сказал ему Илшир. — Иди делай свою чёртову работу.

Сказав это, он взял двух роботов и сам отклонился от инструкций. Нигде в его приказах не было написано «Спаси Хиерон», но он всё равно собирался это сделать. Потому что она была ему другом. Потому что они были Ключевым экипажем. Потому что Главный Научный Сотрудник с ботинками на земле казался полезным для будущего.

— Я просто верю, — сказал он вселенной, оставляя свою команду за работой, — что планета не такая. Денизон там был. Ничего подобного не случилось, только какая-то большая свинья. Это только Бобовый Стебель, здесь, на орбите. Внизу так не будет — потому что если так, то нам всем крышка.

Говорил при выключенной связи, чисто для собственного успокоения, а потом:

— Хиерон, слышишь? Я иду.

Её мёртвый голос:

— Слишком поздно. Они здесь.

Киеравен смотрел, как очередная его колонна беженцев, спотыкаясь и покачиваясь, бредёт к шаттлам. У каждого корабля был член экипажа с лампой, и цвет лампы показывал, насколько корабль загружен. Их набивали под завязку. Все, кто мог оказаться внизу, оказывались внизу — потому что этому старому кораблю оставалось недолго до потопа. Стискивающие объятия пробудившегося кракена вычищали его нутро и рвали швы. Впускали вакуум, — подсовывал его собственный ум, — хотя, конечно, не так. Вакуум и есть естественное состояние вселенной. Это уходило всё остальное — то, чем они жили. Распределялось по вселенной так, будто, если разорвать достаточное количество кораблей, эту космическую пустоту можно наполнить напёрстками их содержимого.

Контролёр шаттлового ангара, Оннер, бежал к нему. Киеравен попытался увернуться, но тот вцепился в рукав его корабельного комбинезона.

— Держу для тебя место, Шеф.

— Сяду на следующий.

— Место, на нём твоё имя, Шеф, — прокричал Оннер сквозь звуки паники и стон обшивки. — Только для тебя, приказ капитана. Или тот шаттл сидит тут, пока корабль не развалится.

— Уводи его отсюда.

— Капитан сказала…

— Пошла твоя капитан, — сказал Киеравен. — Я не могу вот так, у меня, у меня же люди…

— Денизон.

По связи: Косимир слушала — привилегия капитана.

— Я отдаю тебе приказ.