По правде, она втихую вела собственный тотализатор насчет того, кого же именно Хартманд в итоге убьет, когда его личные разочарования превзойдут его способность держать себя в узде. Дорчесон уверенно шла в фаворитах, но, по прикидкам Котт, Пил только что пересек финишную черту на голову впереди. И, поскольку она была более чем причастна к любому фиаско, что вот-вот развернется между ее коллегами, она решила, что доносительство — лучшая форма обороны.

1.3

Незадолго до ее рокового визита в берлогу Хартманда они торчали вдвоем, Редина Котт и Кен Пил, убивая время в командном узле миссии. Странное для них место — точно детишки, употребляющие наркотики вне поля зрения школьной системы наблюдения. Но поскольку миссия раз за разом шла наперекосяк, никто из остальных не склонен был подолгу торчать в окружении напоминаний об их общем провале. Так что узел «Панкреатора» превратился в захудалое захолустье, где парочка отщепенцев могла насладиться легким рекреационным поджариванием мозгов.

Кен Пил был на десяток с лишним лет старше Хартманда и Дорчесон и почти на три десятилетия — Котт и Милнера. В свое время он был патриархом целого ряда биотех-предприятий, одним из главных вдохновителей для тех подающих надежды новичков, какими были все остальные. Котт проштудировала его блистательную карьеру, вероятно, основательнее прочих. Хартманд считал Пила доказательством того, что Гениальный Новатор — реальный и измеримый архетип, движущий мотор человеческого прогресса. Котт же полагала, что старик по большей части служит доказательством ошибки выжившего. В пору его восхождения вокруг хватало клонов Кена Пила — не буквальных, просто родственных душ (его затея с самоклонированием ничем не кончилась), — и все прочие разбились и сгорели так, как это обыкновенно и делали подобные магнаты-химоголовые. Один лишь Пил как-то умудрился сбалансировать самопичкание химией и гениальность и выйти с другого конца с работоспособными, прибыльными результатами. Микробная гидроочистка, что звучало как оксюморон, но дала девяноста процентам мира питьевую воду, а десяти процентам мира — новый способ эту питьевую воду им продавать. Теломехондрихон был еще одним — что звучало для Котт как инопланетная раса из скверного медиапродукта, но прямо сейчас трудилось в клетках всех, кто мог себе это позволить, восстанавливая ДНК и продлевая жизнь. Горстка подобных нестандартных идей оставила Кену Пилу довольно средств, чтобы вариться в собственной голове до конца его продленной жизни. Когда Хартманд предложил ему место на «Панкреаторе», он ухватился за эту возможность. О чем Хартманд с тех пор, несомненно, пожалел.

Пил был, как обычно, в своей подвесной люльке и упер голую мозолистую ступню в одну из панелей. Котт приходилось нервно перепроверять, что все сенсорные поверхности отключены, — иначе бог знает что его пальцы могли бы вытворять с параметрами миссии. Он время от времени отталкивался ступней, чтобы поддерживать раскачивание. Вокруг них сотня голографических дисплеев объясняла, до чего бесславно подыхает их нынешняя итерация на планете. Пора было стереть поверхность начисто и засеять заново, но после полудюжины крахов никто не был уверен, что очередная перезагрузка стоит трудов. Милнер спроектировал дисплеи так, чтобы они были мгновенно ясны и информативны, и, хотя обычно Котт не доверила бы ему спроектировать и зубную щетку, в этом случае он попал в самую точку. То есть каждая деталь их провала мгновенно доносилась до глаза.

— Ты хандришь, Киткат, — сказал ей Пил. У него было лицо, переросшее собственную косметическую хирургию, так что разные его части морщинились с разной скоростью, где-то обвисая, где-то натягиваясь. Одна костлявая рука протянула ей пластиковую баночку, и янтарные пастилки внутри перекатывались тем чуть сальным манером, каким это делают вещи под центробежной тяжестью. Если только это не было плодом ее воображения.

Пиловы снадобья она пробовала. Их подгоняли очень прицельно под его собственную химию тела. Он был кудесником мозгового лакомства с клиентурой из одного человека. Еще одно его новшество, весьма индивидуальное. Его переняли в ряде юрисдикций, в остальном настроенных против наркотиков, там, дома. Идея была в том, что можно закодировать все желаемые эффекты любого кайфа, за которым ты гонишься, безо всяких минусов, и популярно это было главным образом потому, что ценник гарантировал: это лишь для очень богатых людей, — а у настроенных против наркотиков юрисдикций никогда не было особых претензий к богачам, запихивающим себе что-нибудь в нос. Чего никто, кроме Пила, не понимал, так это того, что минусы в наркотиках обычно и есть желаемые эффекты, и потому вся затея обернулась унылым провалом по части регуляторики. Из-за чего пиловское пристрастие какое-то время финансировалось изрядными муниципальными деньгами. Теперь у него была целая фармакопея эликсиров, оказывавших на него точное и выверенное действие и дававших дико непредсказуемые результаты для кого угодно другого. Она вежливо отмахнулась от баночки. У нее прямо тогда по венам гулял собственный коктейльчик, который традиционно не ладил с новичками. Он делал ее задиристой, стервозной и жаждущей испортить кому-нибудь день. То есть попросту еще больше похожей на саму себя.