Голос затих. Секунду Хиерон не могла понять, что не так. Изображение головокружительно закружилось, слишком близко подойдя к зеленоватой, похожей на опухоль ткани. Потом отдалилось — и она увидела гигантский клубок корней, тянущийся вбок, между покорёженных слоёв обшивки. Превращая монолитную структуру в кружево, набрасываясь на вещество корабля яростнее всякой кислоты, замещая искусственное всё большим и большим количеством собственной плоти. Обзор развернулся, у Хиерон ёкнуло в желудке, — и она увидела: во все стороны то же самое. Оказавшись внутри корабля, организм просто вламывался в каждое слабое место, проедая себе дорогу вглубь там, где никакой дороги не было.

— Насколько дал... — начала Косимир, когда сработала новая тревога. Пробоина в корпусе — не там, где резал Илшир (там датчики они уже отключили), а через весь корабль, с противоположной от Бобового Стебля стороны. И только она загудела, как включилась ещё одна — ближе к кормовым реакторам.

Невозможно. Уже, наверное, в шестой раз это слово мелькнуло в голове у Хиерон — как раз когда до неё дошло, что вторая пробоина пришлась на её собственные лаборатории.

13.2

Есть у инвазивных видов такая закономерность. Они эволюционировали вместе с ограничениями на свой рост и успех, так что в естественной среде они — всего лишь маленький винтик большого сообщества. Вырви их оттуда, — и, если они выживут, они могут стать проблемой. Нет ни хищников, ни паразитов, ни конкурентов, знающих их фокусы. Словом, ничего, что помешало бы им буйно захватить новую территорию. Отравить, сожрать или просто взять числом местных обитателей, которые понятия не имеют, что делать с этим новым и невоспитанным соседом.

Вот такая история.

Там, где ограничения были не биологические, а средовые, феномен работал иначе. Возьми что-нибудь из арктики древней Земли и забрось в её тропики — оно не превратится вдруг в супервид, вытесняющий аборигенов. Оно перегреется и сдохнет, положив всю свою эволюционную историю на то, чтобы удерживать тепло вопреки льдам родной тундры.

Так обычно и бывает в природе. Но, как достаточно продвинутая технология неотличима от магии, так и достаточно продвинутое терраформирование может быть неотличимо от природы. Как Хиерон начинала понимать, оно всё равно оставалось таким же искусственным, как часы, где каждый зубец и каждая шестерня свидетельствуют о существовании давнего творца.

Жизнь, обвившая талию этого мира, не была видом, добравшимся до своей радикально враждебной среды обитания естественным путём, хотя глубоко в её генах и сидела капелька тихоходочной выносливости, немного от лишайников со старинных орбитальных станций. Эта жизнь была способна на широчайший фенотипический разброс в любой отдельно взятый момент. Скажем, в вакууме открытого космоса. Дотянувшись до земли, она смогла разрастаться и в орбите — за счёт питательных веществ, поднимаемых по этому немыслимо тонкому стеблю. Медленно, как Хиерон и видела. Ошибалась она в другом: она думала, что медленно — это его природа, а не потому, что обстоятельства держали его на голодном пайке.

«Мардук» был рассадником электромагнитных сигналов. И в силу требований своих создателей жизнь Хартленда сохранила чувствительность к электромагнитному спектру. Она тянулась не только к солнцу. Так что, когда корабль-ковчег вышел на орбиту рядом с Бобовым Стеблем, сообщение было принято громко и чётко. Кушать подано. Бобовый Стебель — исполинский, единый организм, корнями ушедший в почву, а за́мком уходящий за облака, — начал расти. Он рос к кораблю, как побеги — к свету. Коснулся обшивки, распробовал массу, минералы, молекулы, каких в его обычной диете из пыли и микрометеоритов не бывало. С той оппортунистической адаптивностью, ради которой его и проектировали, он с азартом принялся за пиршество.

Как это могло произойти без того, чтобы кто-нибудь из людей Илшира заметил вторжение с самого начала? А зачем бы кому-нибудь из них праздно пялиться в бескрайнюю ширь борта «Мардука»? Как будто у них не нашлось бы занятия получше. Внутри корабля все руки были заняты подготовкой к колонизации. А когда Бобовый Стебель прорастал сквозь слой за слоем в обшивку, он попутно разбирал по кирпичикам всю сигнализацию, одновременно поедая вещество корабля. Он даже не устроил утечки давления. К тому моменту, когда между жёстким вакуумом снаружи и атмосферой внутри корабля не оставалось ничего, кроме него самого, там уже оказывалась и весьма плотная масса его самого. Он был ревнивым едоком, в конце-то концов. Утечка воздуха унесла бы с собой молекулы, на которые у него имелись виды.

Всё это, конечно, поддавалось локализации. Даже если он расползся на десять, двадцать метров сквозь обшивку во все стороны — а он расползся, как раз в это время выяснял Илшир, — они могли выставить достаточно широкий кордон, запереть его в отведённых границах, выжечь. Пронесло, как говорится, на волоске. Повезло, что Бартилоу как раз проходила мимо...