Их глазом был пульт дистанционного управления, часть набора, предназначенного чтобы Домус мог инспектировать внешнюю сторону «Панкреатора». Конечно, никакого Домуса не было. Когда жизнь на орбитальной станции взаимодействовала с ее системами, механические эффекты сохранялись, но не учитывались вычислительные тонкости. В Домусе были все вычислительные тонкости. Ненасытная новая жизнь отобрала у ИИ мозги и не оставила ни крошки.Возможно, они могли бы форсированно эволюционировать какой-нибудь интерфейс для управления дроном, но это не было приоритетом для кого-либо из них. Вместо этого Милнер решил действовать по старинке. Это было одновременно нелепо и единственным вариантом, который у него оставался. Он надел этот скафандр. Затем он вышел из шлюза, никого не предупредив, потому что меры безопасности также были крайне незначительными в списке требований. Он взял дрон с камерой и отрезок кабеля. Он отпускал его, посылая в замедленном темпе кувыркаться прочь от себя, пока тот не натягивал кабель. Физика вращения «Панкреатора» заставляла вытягиваться поводок в сторону более широкой Вселенной, как встревоженную собаку. С этой точки зрения ее стеклянный глаз мог видеть... Жизнь. Разумеется, жизнь. Неукротимую жизнь, что они создали как сверхадаптируемого, направленно мутирующего микроба так давно, что теперь окутала весь мир под ними и заражала коридоры их корабля. Их спасителя и разрушителя: жизнь.

Разливающуюся из разорванного вздутия каюты Милнера: жизнь. Огромные безумные ветви, как пальмовые листья, просто торчащие в открытый космос. Раскрывающие огромные молящиеся ладони к солнцу системы, и впивающие его, как живые солнечные батареи. Обезумевшая сеть живых кабелей, обхвативших обшивку, заставляя посеребрённый металл сминаться в измученную топографию. Цветы. Она бы поклялась, что это цветы, но какая возможная цель могла быть у цветов в жёстком вакууме? Этот биологический реликт, впрочем, был как-то перепрофилирован, обращён к некому совершенно чуждому намерению, которое она, гений, новатор, даже угадать не могла.

Она позволила глазу дрона поворачиваться, уводя от невозможных наростов, и снова к ним возвращая. Спокойное и молчаливое, и совершенно без прецедентов. Да, были самые крепкие лишайники на внешней поверхности космических станций, ещё с ранних дней исследования космоса. Но не это. Не это чудо, этот ужас, этот прочно предъявленный средний палец от искусственной жизни «Панкреатора» к её создателям.

— Видишь? — спросил её Милнер, — как будто она могла это не увидеть. Он был счастлив. Он прямо сверкал зубатой улыбкой. Он был безумен. Она практически видела трещины в его глазах, настолько он был не в себе. Ей хотелось отступить. Ей хотелось убежать, на случай, если это заразно.

Она улыбнулась ему в ответ, потому что в эту игру двое могли играть. Не то чтобы безумие было ресурсом, которого им не хватало на этом корабле.

— А я тут думала, эта штука просто пытается покончить с собой, лопнув наш пузырёк, — заметила она, так сухо и медленно, как только могла управиться. Верх безразличия, язвительный комментатор событий дня. Что, я? Переживаю? Ах нет, дорогой! Внутри что-то в ней подвывало.

— Она всё равно нас убьёт, Оттис, — сказала она ему. — Она нас переживёт.

Монстр переживёт своих создателей, и даже не обхватывая их человеческие горла растительными руками. Он их переживёт исключительно тем, что будет делать то, для чего они его сконструировали, сверх и выше всяких мыслимых ожиданий. Неконтролируемая и неухоженная, потерянная каюта Милнера стала рассадником спекулятивной эволюции. Пока их творение не покорит даже сам космос. Живая масса на борту «Панкреатора» вырвется из своих оков, сбросит цепи воздуха и тепла, и будет жить как нечто, совершенно приспособленное к самой чудовищной из всех сред.

— Разве это не поразительно? — спросил её Милнер, — и она могла видеть каждую деталь его запущенной стоматологии, лопнувшие вены в его глазах, обесцвечивания его кожи. То, как они все выглядели. Причину, по которой она избегала рассматривать кого бы то ни было из своих сокамерников в этой орбитальной психлечебнице.

— Это поразительно, — согласилась она.

Это было поразительно. Это было одно из прилагательных, что она могла к этому применить, среди многих других. Жизнь покорила пустоту, но это была жизнь, что их с собой не возьмёт.

— Может быть, мы можем... эволюционировать её, чтобы... нас защищать, — услышала она, как её рот говорит. — Пространства внутри неё, отсеки, капсулы...

Великие гении, упакованные в них, как семена. Из хозяев они превратились в простых паразитов на жизни, которая ускорялась сверх всякой меры. Затерянные в своих грёзах о божественности, пока заключенная в них жизнь не нашла другое применение их бренным останкам. Это было слишком ужасно. Даже если это был единственный способ прожить немного дольше, это было уже слишком. Она не могла с этим смириться.

Милнер возбуждённо кивал.

— Мы можем просто продолжать, — сказал он ей. — Нам вообще не надо умирать. Мы можем ходить по кругу вечно. — Крутя кончиком пальца в воздухе, — как маниакальная муха.

Она улыбнулась снова. Улыбка эта причиняла боль. Она напрягала её лицо, пока она не почувствовала, что что-то внутри неё сломалось. Она пошла прочь. Не побежала. Не помчалась, хотя именно этот инстинкт визжал в ней. Просто прогулочно, крайне непринуждённо. Владея собой и вселенной. Смешок сорвался с её губ. Как последний пузырёк воздуха от тонущей женщины.

12.5

Впервые за... ну вот опять эта проблема со «временем». Впервые за долгое время они все четверо оказались в одном помещении вместе, никто не Смыкался. В командном узле, единственном пространстве, что им удалось укрепить достаточно, чтобы держать воздух внутри, а любопытствующие пальцы the Жизни — снаружи. Вот так они о ней и говорили. С определённым артиклем the. The Life. Как ещё можно было назвать великую многоволоконную штуку, что они породили на борту «Панкреатора»?