Несколькими днями (днями, ночами, временем?) ранее Котт повторила фокус Милнера. Высунула ещё один дрон на верёвочке, чтобы взглянуть снаружи на то, что внутри. Командный узел был твёрдой костяшкой работы человеческих рук, оплетённой, но не проглоченной ростом Жизни. Всё остальное было великолепным, отвратительным буйством тянущейся листвы.

Они брали образцы. Находили водозаменители в жидкой форме, науке неведомые, эксцентричные биохимические решения невозможных задач, солнце-питающиеся поверхности, что затыкали за пояс работы человеческой изобретательности или природы. Неведомые органы, что питались излучением, что должно было бы ссушить земную жизнь в узел раковых опухолей. Сигнальные антенны, эволюционировавшие из собственных «Панкреатора», что говорили с миром внизу. Жизнь, живая. Брыкающаяся под их контролем. А мир, что Хартманд назвал, всё ещё пытался приблизиться к Земле, пока все четверо боролись, но здесь, на корабле, они могли увидеть, какие безумные чудачества эволюционировали бы иначе. Жуки были ещё наименьшим из этого.

Они отремонтировали структуру командного узла настолько, насколько это было возможно. Сотня отдельных трещин, заполненных и залатанных. Внутренности были в беспорядке от нитей органического клея, который сам выдавливался той же жизнью, которую они пытались не пускать. В любой момент один из них активно отговаривал буйную биосферу расколоть этот орешек, их последнюю крепость. Только эти постоянные переговоры стояли между ними и вакуумом, к выживанию в котором они, из всего, что оставалось на «Панкреаторе», приспособлены не были.

Так что они решили встретиться, все физически присутствующие, а небеса пустые от божественности, просто на короткий момент. Смерть всех богов была близка, и их единственная, но окончательная проблема выносилась на общее обсуждение, на случай, если у кого-нибудь есть хоть какое-то решение.

У Дорчесон, разумеется, было решение. Она над ним работала, — сказала она им. Задиристая, вызывающая любого усомниться в ней. Построить новую станцию. У них была какая-то остаточная фабрикационная способность. Насколько это может быть сложно? Они ведь спроектировали и построили эту, разве нет? У неё были планы, целые труды. У неё были схемы, от руки нарисованные, потому что не осталось никакого Домуса, чтобы помогать человеческому проектированию. Она долго разглагольствовала, перекрикивала возражения, которые никто даже не удосуживался высказать, но которые явно громко звучали в её собственной голове. Котт сидела там, зная, что они не проектировали «Панкреатор». Это была работа целого сонма других людей на Земле, всем которым помогали системы вроде Домуса. Всех, строивших на работе прежних инженеров, конструкторов и настоящих новаторов, какими не были ни один из четверых.

Паразиты, — думала она раньше, когда Милнер распинался об уговаривании Жизни их сохранить.

У Хартманда был свой излюбленный ответ, разумеется. Ответ этот, — сказал он, — смотрел им в лицо всё это время. Разве они не подготовили своё собственное царство? Разве не к этому вело всё их дело? Они спустятся, как и подобает божествам, на мир внизу. Они возьмут с собой всё, что им нужно, для продолжающегося Смыкания с биосферой. Они будут жить и процветать в раю, что они построили для самих себя.

В отличие от Дорчесон, он даже не начал ничего пытаться фабриковать. План был его, исполнение оставалось на меньших смертных. Не главному богу пантеона потеть над деталями. Котт огляделась по командному узлу, малому одиночному пространству, многократно укреплённому, и всё ещё на грани распада, и подумала о чистом механическом труде, что для этого требуется. Спуститься с орбиты, не сгорев, не сгинув в качестве эпицентра ударного кратера. В отличие от плана Дорчесон, — Котт чувствовала, — этот план мог бы, вообще-то, принести плоды, если бы они начали его десятилетие назад. Прямо сейчас они, возможно, дошли бы до одной тесной эвакуационной капсулы, которая могла бы отвезти их, обнажённых и истощённых, на поверхность мира. Где какой-нибудь зверь их же собственного воображения любезно бы их сожрал, и был бы слегка неудовлетворён закуской.

Она хихикнула. Хартманд уставился на неё, потрясённый, оскорблённый. Видя себя её глазами. Грязный, потасканый изнутри, покрытый корочками лишайника. Как какая-то древняя обезьяна, сохранившаяся во льду, невозможно реанимированная, и с претензиями на государственную мудрость.

Милнер, со своей стороны, сказал им, что проблем нет. Жизнь все устроит. Так же блаженно уверенный, как культист. Котт считала, что в нем всегда было что-то такое, но раньше его обожание было приковано к звезде Хартманда. Теперь он был всецело предан делу, которое они заключили между собой, о котором они не знали и которому не было до них дела. Хотя предположение, что Хартманд заботился о преданности Милнера, вероятно, было преувеличением. Возможно, с точки зрения Милнера, мало что изменилось.