С Пилом, больше не действующим как пятая колонна внутри биосферы, их царствование в качестве хозяев мира наконец началось всерьёз. По двое разом, давая друг другу пространство, сигнализируя о своих движениях. Хрупкое перемирие, что продливалось, потому что у них не было другого выбора, кроме как работать друг с другом. Каждый из них так же важен, как и остальные. Никакого Номера Один или Номера Два. Кто-то, наконец, нашёл способ, думала Котт с ухмылкой, оскопить эго Хартманда. Четверо их — уцелевшие — чокались тостами за усилия друг друга, а мир внизу процветал. «Панкреатор» жил, и, живя, воспроизводил мёртвые функции, что означало, что и они тоже жили. У них впереди были долгие жизни божественности. Каким же дураком был Пил, так вот укоротив свою. До того как она это сделала бы за него. Но эту часть истории она собратьям никогда не рассказала, так что она была вырезана из мифологического цикла. У неё было всё, чего она хотела, и ей даже не пришлось запачкать руки.

Всё было хорошо, тщательно ограниченный ломтик рая. Как наверху, так и внизу. И жили они долго и счастливо. Конец, без заключительного аккорда, без эпилога, и, с учётом задействованных лиц, уж точно без морального послания.

Прошло много времени, прежде чем всё рухнуло, но даже если «долго и счастливо» оборвалось так внезапно, само «счастье» к тому моменту уже давно умерло.

12.2

Иногда ей снились корабли.

Ей ведь не полагалось видеть сны. Она ведь не спала. Треклятый биомод Дорчесон, который они все приняли. Котт однажды пыталась его убрать. Блокировала и разблокировала биохимические пути в своём собственном метаболизме, бодрствующая, и мозг у неё щипало от каждого изменения. Пуская в дело оставшуюся после Пила фармацевтику, чтобы поколдовать над своим обезьяньим наследием. Попытаться вернуть то прирождённое право, сон. Она так устала бодрствовать, а единственная другая альтернатива была смерть. Только не получилось. Даже с полностью перенастроенным всем, её ум отказывался отдыхать. Она просто становилась смертельно уставшей, и всё же неспособной уснуть, худшее из обоих миров. Потом настал черёд попыток отменить все те неуклюжие изменения, что она внесла, и вот это она тоже никогда не могла как следует сделать. Так что она никогда не спала, но иногда ей снились сны. Глаза открыты, шестерёнки ума крутятся, потерянная в ужасающей фантасмагории.

Ровно в этом состоянии она увидела корабли. Корабли Хартманда. Его культистов, его последователей, его преданных. Их было, как она увидела, тысячи. Десятки тысяч. Миллионы. Не один корабль-ковчег, а десятки, сотни. Флот, какого человечество никогда не видело. Они выскользнули с Земли до войн и катастроф. Это были гладкие, сияющие машины массового межзвёздного транспорта, построенные по тем же принципам, что и «Панкреатор», но затмевающие это одиночное судно. Когда Хартманд бежал с Земли, он был в опале, униженный своим соперником — Авраной Керн. Каким-то образом, в его отсутствие, его имя росло и процветало в умах многих. К концу, как увидела Котт, его приверженцев был легион. Так что когда пришёл его призыв, или когда сработал заранее заданный триггер, что он им оставил, они устремились к этим прекрасным, сияющим кораблям. Великой колонизационной армаде, что они построили по его заказу, в его память. Они запустились прочь от единственного мира, что они когда-либо знали, и единственного мира, что когда-либо был пригоден для человеческого обитания, не оглянувшись. Она видела их — в громадных рядах криогенных капсул. Совершенных, избранных, призванных. Ряд за рядом весёлых лиц. Глаза каким-то образом всё ещё открыты, за инеем окаймлённого стекла. В футболках с лицом Хартманда на них, в кепках с логотипами его компании. Огромная армия добровольно покорных, бросающих себя в сторону земли обетованной. Той единственной точки в пустоте, где им будут рады, и где им дадут новые жизни. В её сне им не было конца. Когда её точка зрения помещала её на Землю или в околоземную орбиту, они грузились, и грузились, и грузились, бесконечные очереди опрятных, здоровых, воодушевлённых людей, что не хотели ничего больше, кроме как отправиться в космос и стать избранными Гери Хартманда.

В своём сне она видела, как смертоносный сигнал с Земли обгоняет их. Там, в отчаянной пустоте космоса, где никто не мог им помочь, даже если бы все не проспали эти световые годы. Она видела, как эти сияющие, чудесные аппараты выключаются один за другим. Каждый огонёк, каждый индикатор. Она видела, как приостановленная анимация этой ухмыляющейся, гримасничающей рати становится настоящим холодом, настоящим льдом, настоящей смертью. Каждый из них — тихий и окоченелый в тех контейнерах, про которые они не знали, что это гробы. Она видела их всех. Все эти тысячи их. Сон длился вечно. По большей части, до этого места она и доходила.

Только иногда бывало хуже. Иногда она видела, как они прибывают. В этих снах пейзаж смещался на мир Хартленда, мир под ними. В этом сне жуков не было. Каким-то образом они с собратьями действительно создали рай. Цветущий, славный лесной мир кристальных вод и ярких цветов. Красивая вещь. Другая Земля, свободная от разлагающих влияний, что уничтожили оригинал. Каким-то образом. Сон был расплывчатым по этому пункту, потому что если какой мир и вырос из порченого семени, так это Хартленд.