Некоторые из её товарищей отнеслись к осознанию того, что их божественное правление ограничено, менее оптимистично. Дорчесон, например, сошла с ума и вооружилась огнеметом. Котт даже не была уверена, как та соорудила эту чёртову штуку. Но сама жизнь, которую эта женщина так ненавидела, пронизывала все фабрикаторы, а нефтехимические соединения были органическим побочным продуктом части этой жизни. Дорчесон едва не ускорила их гибель в разы, проносясь по центральному коридору и поджигая всё, что попадалось ей на глаза. В краткосрочной перспективе это привело к катастрофическому снижению уровня кислорода, что нанесло жизни «Панкреатора» больший ущерб, чем сами пламя, и вывело из строя целый ряд жизненно важных систем. В течение пары отчаянных дней планета оставалась на произвол судьбы, пока Милнер и Котт заново развивали все необходимые им части корабля. Пока Хартманд и Дорчесон ревели и рычали друг на друга, устраивая долгожданную схватку, Котт даже не удосужилась на это смотреть. Пусть убивают друг друга. Жизнь стала бы проще. Увы, они оба остались живы и дулись, когда она с Милнером закончили свою работу.

Милнер, между прочим, вовсе не верил, что они обречены. Милнер, несмотря на внезапную потерю своей каюты, решил, что биосфера корабля знает, что делает. Всегда наступает момент, когда неизбежная гибель откладывается на некоторое время. С таким же успехом они могли бы жить так, как если бы собирались жить вечно. Когда Хартманд наорал на него, он просто представил таблицы, наглядные пособия, анимированные графики, показывая, что ничего плохого никогда не случится. Показывая, что они просто будут жить дальше. Даже тепловая смерть Вселенной их бы не остановила. Данные, полностью основанные на живых системах, которые он защищал, составленные из цельного куска и обрастающие, как плесень, всеми его расчетами. Когда его на этом ловили, у него был целый дополнительный слой расчетов, чтобы доказать, что они были неправы. В больших ошибках, как паразиты, живут ошибки поменьше, и эти ошибки еще меньше. И так...

Не до бесконечности. Потому что, если не считать мании Милнера, они все собирались умереть. Котт прикидывала, что ей, вероятно, следует просто погрузиться в процесс Смыкания и не выходить из него. Притвориться маленькой, как Пил, чтобы избежать пристального внимания других. Ждать конца, изображая из себя богиню мелких и порочных поступков, - роль, к которой она, несомненно, готовилась всю свою жизнь. Казалось, что это самый лучший выход из положения. В какой-то момент в бурно развивающейся жизни «Панкреатора» лопнет слишком много швов. Воздух, тепло и другие фундаментные блоки их пирамиды будут высосаны в космос, и они умрут. Но они не будут знать об этом. Они просто перестали бы существовать, и не было бы ни боли, ни отчаяния, ни криков. Это было то, что она предпочла бы.

Никто не мешал ей это делать. Она могла поселиться в божьем отеле и буквально никогда не съезжать оттуда. Они перестали следить за тем, чтобы друг друга не разоблачали, за исключением тех случаев, когда у них было больше двух разумов, которые полностью раскрывались в этом мире. Для чего, собственно, они берегли свои мозги, если не для гедонистической роскоши играть в бога? Но вот она здесь, беспокойно бродит по пышно заросшему туннелю кольца, созерцая все богатство бессмысленной жизни, которую они породили, и которая так яростно потворствует собственному вымиранию.

Она думала, что все остальные были "погружены", поэтому, когда она увидела впереди фигуру, ее сердце екнуло. Худая, угловатая, одетая в мешковатый защитный костюм, который был ей велик, с баллоном для воздуха на спине и шлемом, закрепленным на шее. Пил, это был Пил. Воскрес из мертвых, получил вторую жизнь растения. Только это был не он. Он потянулся вверх и завозился, пока шлем со щелчком не слетел, и это был всего лишь Милнер. Он стал почти таким же полым и птицеподобным, каким был Пил. — Почему ты играешь в космонавта, Оттис? - спросила она его. Он улыбнулся. Его десны так сильно отслоились от зубов, что она могла видеть узкие корни. Некоторые из них выпали. Никто больше не был здоров. Когда ты был богом, это не имело значения. — Случилось что-то замечательное, — сказал он, и она поняла, что он лжет. Ничего замечательного не осталось. Только плохое, потому что остались только плохие люди. Но, тем не менее, она позволила ему показать ей.

12.4