В небе над этим совершенным миром появлялись огни. Огни. Падающие звёзды. Сто тысяч колонизационных кораблей, наконец возвращающихся домой. Потому что смерть тебя не останавливает, в космосе. Только жизнь может это сделать. Мрачная максима Ньютона гласит, что ты продолжаешь двигаться, не замедляясь и не отклоняясь, за исключением воздействия внешней силы. Так что этот легион кораблей, эта флотилия мавзолеев, в конце концов пересекала всю пустоту, что была, пока не появлялась в небе над Хартмандовой новой Землёй, приготовленной в эпохи прошлого для их прихода, точно по пророчеству, которому они следовали. Не важно, что так это случиться не могло. Что приближение любого такого корабля должно было опосредоваться сложными манёврами: гравитационными маневрами, торможением, чем-то, что бы их остановило вот-вот не разминуться со всей звёздной системой и не исчезнуть в бескрайней бесконечности. В её сне ничего из этого не требовалось. Они были прямо в цель, с одной планеты на другую, даже с мёртвой рукой на руле.

Она наблюдала за ними, как они становятся факелами в атмосфере, поджигая сам воздух яростью своего спуска. Сто тысяч кораблей по сто тысяч тонн каждый, с атомными печами в сердце. Даже без кораблей десять тысяч тонн мёртвой человечности, сыплющейся дождём на её прекрасный идиллический мир в огне и разрушении. Поджигая леса и кипятя реки, пока вся планета внизу не была уже ничем, кроме уголька, усеянного обугленными останками мёртвых.

Не раз, не два, множество раз она видела этот сон, зная, что она бодрствует и может выйти в любой момент. Но не выходила, потому что заслуживала. За её роль во всём этом — конце Земли и рождении какой бы то ни было адовой уродливой штуковины, что они здесь создали, она заслуживала этой муки и хуже. Сон показывал ей: что бы она ни делала, что бы кто-либо из остальных ни делал, ничто, что они могли бы создать, не останется прекрасным надолго, и ничто не будет вечным.

12.3

Невыносимо было то, что они стали жертвами собственного успеха. Несмотря на сны Котт о том, что у них всё это отнимут, возможно, именно это они по-настоящему и заслуживали.

Четверо их, как боги. Более неудачно рождённого пантеона древнее человечество никогда не измышляло. Каждый теперь был отдельной точкой в этом живом небосводе — двое на смене, двое вне. Ровно достаточно места для пары божеств в мире, чтобы творение не чувствовало себя стеснённым. Как научили последние дни Пила, Котт проживала свою урезанную божественность внутри своих избранных существ, и потому знала немного уединения. Она соперничала со священными зверями других, работала над расширением своего влияния и защитой своего надела.

Планета продолжала процветать. Не Землёй. Никогда не Землёй, но околоземной, приближённо-земной. Нечто, как переменчивый монстр, что мог носить содранную кожу Земли поверх своей уродливой рожи и улыбаться. Концепция «зловещей долины», применённая к целому миру.

Жуки, иногда, всё ещё. Возвращающиеся узлы гигантских, дурно эволюционировавших насекомоподобных штук, самопроизвольно возникающих из всей той запутанной сложности, что они встроили в систему. Но они все объединялись, чтобы жуков затоптать, так что это не было проблемой. Не жуки собирались их убить. Мир внизу, с жуками или без, вёл себя хорошо. Пациент ожидал выздоровления. Они всё продолжали говорить о том, чтобы от него отсоединиться. Дать своей явно неестественной, но природоподобной планете сделать несколько шатких шагов самостоятельно. Раньше, когда её оставляли её боги, это заканчивалось плохо, но те деликатные дни миновали.

Время шло...

О Боже, какое время. Полночные куранты были ещё наименьшим из этого. Строка, что Котт помнила, из пьесы, что уже давно стала антикварной, произносимая двумя очень разными способами. Они слышали куранты в полночь, в затянувшихся празднествах в честь собственной силы и собственной значимости. Они слышали куранты в полночь, потому что было темно и холодно там, в космосе, и они были стары, стары, стары.

Котт знала, что не может полагаться на часы на борту «Панкреатора». Часы, что встали намертво и были обнулены со временем, когда явился вирус с Земли. То, что возникло им на замену, было, как и всё остальное, подделкой. Замещающая система, наполненная жизнью, оживляемая усиками прожорливой биоматерии. Кто может сказать, что живая ткань их корабля вообще способна отсчитывать время? Человеческий опыт этого четвёртого измерения дико субъективен, не так ли? С чего бы опыт их создания должен быть лучше, этой гноящейся, булькающей жизни, что расползлась по всему трупу «Панкреатора», и марионеточила им изнутри? Сколько времени прошло? Она была глубоко расстроена тем, насколько глубоко она была расстроена, обнаружив, что разные системные часы, некогда объединённые под спокойной осанкой Домуса, вели разное время. На дни. На месяцы. На годы.