Когда Катон был здесь раньше, он сразился с тремя лучшими из защитников, воинами, которые все были крепкими бойцами. Ритуальные поединки продолжались более часа каждый, двое сдались, а одна продолжала наступать, пока Катон не был вынужден убить ее. Что было совершенно приемлемо — так это и делается. Всё это было ухаживанием. В былые дни он бы просто прибыл к норе, удерживаемой самкой-стоматоподом, демонстрировал себя и танцевал. Они бы прикинули друг друга на глаз, и потом она бы согласилась впустить его или нет. У вида, где оба пола так настроены на моментальное убийство, согласие всегда было основой гендерной политики. Теперь, в этот более цивилизованный век, как только Катон зарекомендовал себя как воин, ему было поручено выследить этот последний атавизм китообразных. Он со славой вернет растерзанный труп дельфина и будет принят как новый совладелец поместья.

Другая Катона, значит "она", — на этот раз самка, — потому что они все одинаково ударные. Прошло примерно столетие с тех пор, как умер последний дельфин, и она собирает свои силы. Её крепость значительно грандиознее прежней, переотстроена, так что её увенчанные морскими ежами шпили пробивают поверхность при отливе. Более того, у неё дюжина малых замков, каждым правит феодальный подчинённый. Они собрались перед ней сейчас, как должны делать через равные промежутки. Сложная природа стоматоподной коммуникации означает, что их простая письменная система передаёт только базовые факты, лишённые контекста. Полезно для математики и бухгалтерии, планирования нехваток или проведения переписи, но не для утончённой речи. Катоне нужны её подданные здесь, перед ней. Перед ней и лицом отвернувшись, образуя веер перед ней. Их глазные стебельки позволяют им всё же видеть её танцующую речь, и они поворачиваются, чтобы давать почтительные ответы по мере необходимости, отступая, когда это делают, чтобы гарантировать, что их сюзерен не окажется в пределах их удара. Катона, однако, сидит прямо у них на хвостах, и в любой момент она может ударить их — упрекнуть, ранить, убить. Они находятся в её милости каждый момент аудиенции, — и вот так это делается. Так она напоминает им их место. Если один из них повернётся и останется на этой убийственной дистанции, то это будет вызов, и они будут драться, возможно, до смерти. У Катоны нет милосердия к неповиновению. С учётом того, как легко её подчинённые могут её убить, она не может себе этого позволить.

У каждого из этих меньших лордов под её знаменем (а течения вокруг её крепости пестрят яркими флагами) есть свои дворы, подчинённые им, с воинами, постоянно вооруженными. У них есть свои владения, свои фермы, свои стены, своё богатство, — и всё это по её прихоти. Сейчас на границах гарцует соседняя политическая единица, собирая своих собственных воинов, точно так же, как два года назад были рейдовые отряды безземельных воинов, стремящихся установить новое поместье. Вызов есть всегда, и Катона не хотела бы, чтобы было иначе. Вызов — это жизнь. Однажды её одолеют, и клешни соперника расколют её панцирь. Именно так она совершенно честно желает умереть. Не немощной от старости, не разоружённой в позоре, не больной. Это не религия — стоматоподной Вальгаллы не существует, — просто культура, что переняла у весьма ударной эволюции, и толкает всё дальше и дальше к тому, что сила творит право.

Стоматоподные войны для человеческого глаза — это ощетинившиеся, брутальные фронты ракообразных, скользящих на скорости бега, обменивающихся яростными шквалами ударов, пока один не рушится. Мгновенные перерывы, когда отдельные чемпионы, чьи имена содержат пантомимные детали их славы, встречаются и дуэлируют друг с другом под массовым и фасетчатым взглядом. Постоянный и сложный обмен семафорных сигналов, подаваемых воеводами и затем передаваемых крепостными, что взмахивают большими перламутровыми жезлами. Всё это обеспечивает контроль над полем боя, о котором средневековый король мог бы только мечтать, потому что стоматоподные зрительные рецепторы способны обрабатывать батареи визуальных сигналов, которые человеческим чувствам и не снились.

На следующий день армии этой Катоны идут на войну как своя собственная кентаврическая кавалерия. Особи, конфедерации, нации, империи. Так поворачивается прилив мира.

Стоматоподная жизнь стремительно распространилась, охватив все ценные, по их мнению, угодья в мире. То есть шельфы мелководных морей, не заползая в литоральную зону, и не спускаясь в глубины. Их мир пришёл с собственными окраинами. Отсюда, где портииды их обнаружили, а не наоборот. Можно было бы ожидать, что подобный первый контакт пройдёт очень плохо, с учётом драчливой природы обитателей моря, но портииды не запустили в них дубинки. Пауки с ними не конкурировали, потому что стоматоподы не ценили ни сушу, ни даже волны. Виды были друг для друга объектами безопасного любопытства, — ни угрозами, ни соперниками.

Коммуникация была крепким орешком. Пока у них не появился доступ к значительной вычислительной мощности через Аврану Керн, оба вида в итоге сконструировали сильно ритуализованный и весьма ограниченный режим коммуникации, заимствуя из зрительных и феромональных элементов обоих. Пересечения было ровно достаточно, а вирус сделал остальное, вставив понимание, что эта чуждая штука тем не менее — личность. Тогда как креветки-богомолы традиционно не реагировали хорошо на то, что перед ними оказывались личности, тщательное хрупкое перемирие было соткано.