— Мы — конец этому, Киткат. Мы — всё, что уцелело, от большого эксперимента Земли. Ты можешь в это поверить? Из всех плохих людей, что человечество наизрыгало, мы — то, что осталось. Самые эгоистичные, жалкие, никчёмные экземпляры, что когда-либо эволюционировали. Жадные саботажники всего, чего наш вид мог бы достичь, окончательные наследники руин и опустошения. Мы не заслуживаем жить, Киткат. Мы должны были умереть, когда все они умерли.

— Но мы не умерли, — сказала она ему. — Так что мы, вообще-то, можем что-то заново построить. Себя самих, если больше никого нет. Что-то же уцелевает. Это лучше, чем ничего.

— Не когда это «что-то» — мы! — простенал он. — Посмотри на нас. Мы, случайно, создали в этом мире нечто чудесное, и даже его мы пытаемся разрушить. Заливаем в него свои ядовитые умы, будто ссым в пруд. Я этого не потерплю, Киткат. Я буду сражаться. Я устрою нашествия саранчи, и я буду отравлять их умы своими мыслями, пока они не смогут продолжать. Пока их единственным выходом не станет верёвка или ядовитая лоза, Киткат! Я буду лить свою злобу во всех них, пока они не смогут больше выносить самих себя. Пока они не увидят себя такими, какими их вижу я!

Она уже отступала, а он сделал ещё один шатающийся шаг, маслянистые выделения пола тянулись нитями от его босых ног. Потом она остановилась. Он был там, в мире, всё это время. Работал против них. Роняя яд своего ума в мысли каждого. То облако, что висело над ними, было им. Он двигался по биосфере без единой ряби. Проклятый Пил, всегда с внезапным прыжком вдохновения, и всегда использующий это худшим из возможных способов.

Она должна была броситься в командный узел, сказать всем, поднять толпу, чтобы прогнать Кена Пила из города. Или из шлюза. Только вот кого бы она там нашла, кроме Хартманда и Дорчесон, бок о бок в креслах Смыкания, и Милнера, что копошится над какой-то мёртвой системой? Кому она собиралась сказать, и откуда бы взялась эта гипотетическая толпа? В отсутствие такой возможности она поняла, что не обязана обращаться к какой-то высшей власти, потому что таковой не было. Она была таким же богом, как и любой из них, так почему бы просто не действовать по-своему?

Почему бы, в самом деле, после всего этого времени, не убить Кена Пила? Разве она всегда не собиралась?

Идея остановила её ровно тогда, когда она отступала обратно в коридор. И когда паучье-палочная фигура Пила подошла к двери, она сбежала, вместо того чтобы с ним столкнуться. Но идею она с собой унесла.

Она играла с этой мыслью следующие сорок восемь часов. Два дня, две ночи, только вот ночей не было. Некоторое время у них были только ночь и лампы. Однако несусветная биологическая кондитерская, расползшаяся по всему «Панкреатору», вернула творению свет. Прозрачные панели искусственного освещения светили на неё сверху, растрескавшиеся и затенённые очертаниями плети и корня. Живое подчиняло себе функции неорганического, пожирая и замещая. Глядя сейчас вверх, думая о том, что растёт прямо на коже Пила, она понимала, как всё это ужасно. Они жертвовали самой субстанцией своего корабля тем чудовищам, что сотворили. Некая странная инверсия Сатурна, пожирающего своих детей.

Убить Пила.

Идея, которую она лелеяла с самого первого раза в кресле. Она была ему должна. Она клялась, что с ним расквитается. Он всегда был ровно настолько полезен, чтобы его держать при себе. Но теперь он был активной проблемой: токсичный, септический, никчёмный. Горький Пил.

Она никогда прежде никого не убивала. Даже не заказывала никого в чём, она чертовски точно знала, были повинны и Хартманд, и Дорчесон. Она рушила карьеры и жизни рассудительным сливом или сокрытием информации, конечно. Это не одно и то же. Даже если те люди недолго жили после того, как их тайны вылезали наружу. Это была просто помощь. А это будет убийство.

Она удивительно долго набиралась решимости — обдумывала способы, переживала внезапные приступы угрызений совести, когда ей хотелось всем во всем признаться и сбросить с себя бремя ответственности за свои поступки. Но почему-то решимость наконец покончить с Кеном Пилом не покидала её, и в конце концов она поняла, что это потому, что таким образом она наконец-то что-то сделает. Достигнет чего-то. Пил был прав. В отсутствие остальных представителей вида то, чем они здесь занимались, действительно казалось бессмысленным: сегодня они боролись, чтобы завтра снова бороться. В этом экзистенциальном вакууме мысль о том, чтобы действительно сделать какой-то необратимый шаг, становилась всё более насущной, пока её тяжесть не стала неизбежной.

Потому что оно там. Старое оправдание безрассудного действия.

Она нашла ломик. Большой, тяжёлый инструмент, предназначенный для использования роботами. Ей нужны были для него обе руки — но это ничего. Пил был худ. Он был стар. Она не думала, что он выиграл бы у неё в дуэли пощёчинами.

Она собиралась дать ему шанс, вот что она сама себе говорила. Отсоединить от биосферы, переместить его омерзительный заплесневелый труп в командный узел. Отмыть. Реабилитировать. Она собиралась поставить ультиматум. Если он засмеётся ей в лицо, откажет ей, идиотически заулыбается и отвернётся, тогда она...