Она идет дальше, и вокруг нее сгущается мрак; полог над головой теперь представляет собой слизистые, пленчатые слои. Словно она входит в шатёр, в пещеру, в глотку. В какое-то темное место, откуда рождаются кошмары. Впереди сама земля выедена, образовав яму, что стала прудом. То, что находится внутри, непрерывно плещется и колышется.

Неко была послана в качестве дипломата — своего народа, а может, и всего мира. Послана к штуке, пришедшему извне, — так, по крайней мере, утверждает Мезкло. Пришедшему из того места, откуда пришли все они, возможно. Из того ядовитого места, ибо эта штука — ядовита.

Она ещё не поглотила её. Неко чувствует, что на неё обращено внимание, хотя ни одного органа чувств и не видно. Воздух влажный, приторный, каким-то образом одновременно липко-жаркий и сыро-холодный.

— Привет», — говорит она, и поверхность бассейна рябит от этого звука, словно барабанная перепонка.

Из воды поднимается что-то — нет, это принимает форму, создаваясь мгновение за мгновением из собственной субстанции. Форма, знакомая Неко. Очертания той самой женщины, но прозрачные и полые, словно кто-то чудесным образом вылепил из мыльного пузыря полноразмерную фигуру человека.

Глаза открываются, или, по крайней мере, пленка скользит с пустых глазных яблок, которые принимают форму, имитирующую фокусировку, и взгляд устремляется на Неко. Рот шевелится. В первый раз за ним видна какая-то ткань, горла нет. Затем он создаёт внутри себя пустоту, но из него доносится лишь бульканье и хлюпанье. Наконец сама поверхность этого существа — вся поверхность, всё существо целиком — гудит и вибрирует, и в окутанную туманом поляну раздаётся голос:

— П-р-и-в-е-т.

Слова и интонация Неко, воспроизведённые тем голосом, которым раньше говорила та женщина.

— Меня послали, — говорит Неко. Нервно оглядывается назад. Да, путь назад технически открыт, но чего это, собственно, стоит? — Поговорить.

— Поговорить, — говорит Меняющаяся Штука, — с Мирой.

— Поговорить, — повторяет Неко. — Ты... Мира?

— Мира — это мы, — говорит Меняющаяся Штука. Теперь все висящие пласты и сочащиеся покрывала её гудят и пульсируют, чтобы создавать звуки. — Мира — это то, кем мы стараемся быть, но так много, так много, так трудно быть только Мирой. Мира, наше дитя, наше милое дитя, что они с тобой сделали?

— Я... — говорит Неко.

— Их топоры, их огонь, их насилие — чему же они учат бедную Миру о жизни, о мире, о том, как нужно жить? — Голос превратился в множество голосов, слегка не синхронизированных друг с другом, так что её окружил хор бессвязного лепета.

Я мертва, понимает Неко. Мертва здесь или мертва где-то на камне. Она всегда была трусихой, но раньше всегда было куда бежать, а тот путь позади не обманет её ни на миг. Сейчас не лучшее время, чтобы разжечь в себе яркий огонек решимости.

— Мир тебя ненавидит, — говорит она Меняющейся Штуке.

— Мы любим мир, — отвечает хор. — Столько всего нового. Мы хотим его. Мы хотим всего. Мира не дает нам этого иметь. Она кричит на нас. Она хочет, чтобы мы все вернулись, но они стреляли в неё, резали её, сжигали её, и это было больно. Мира расстроена.

Неко моргает. Ей кажется, что «расстроена» — это невероятное преуменьшение.

— Мира пострадала, — говорят ей голоса Меняющейся Штуки. — Она до сих пор пытается понять, почему все были так жестоки с ней. Она пытается собраться с силами. Мир по-прежнему борется с нами, и это заставляет нас хотеть овладеть миром, чтобы мы могли понять, почему. Мира хочет остановить нас, но мы хотим быть. Что такое мир, маленькая единственная? Нам нужно это понять. Можешь ли ты нам рассказать?»

Неко открывает рот и понимает, что отправить именно её было ошибкой. Архивариус, несомненно, или даже Инженер подошли бы лучше. Но они оказались трусами и отправили её, ведь она ничего не знает, её никто не ценит, так кому какое дело, если она пропадёт?

— Я не знаю, — говорит она, но вся студенистая субстанция вокруг неё дрожит.

— Знание внутри тебя, — говорит Меняющаяся Штука.

Затем рот её человекоподобного аватара широко раскрывается, и из него раздаётся единственный голос.

— Нет! — кричит он. — Не снова!

Дело именно в этом последнем слове. В той муке, что в нём слышится. В том, что подобное уже случалось раньше и никогда не заканчивалось хорошо. Тысяча лет чистилища в этом единственном слове.

Искусственные глаза встречаются с глазами Неко.

— Беги! — говорит он ей, и она поворачивается, но, как она и предполагала, пути назад нет. Висящие простыни и удушающие складки этой Штуки провисают и стекают к ней, она обречена.

11.4