Биосфера была бесшовной. Это было интегрально к тому, как они её построили. Каждая её часть находилась в диалоге со всеми остальными; именно так она становилась стабильной, функционирующей экологией от микро- до макромасштаба, а не просто умирала снова и снова, как это было в начале. (Что за унылый миф о творении!) Когда они были в Смыкании с ней, жёсткого барьера между ними и живым целым планеты не было. В этом-то и была её божественность, расширенный ум, усиленный потенциал. То, что до сих пор приводило Редину Котт в трепет всякий раз. И всё же то, что мир подавал ей, было бледной тенью того, чем оно бывало, потому что там её никогда не оставляли одну, её сотоварищи-боги.

Эта бесшовность распространялась и на умы внутри неё. Котт выходила из кресла с характером Дорчесон, с мелкими колючими кусочками навязчивой натуры Милнера, грохочущими у неё в голове. А Пил... Кто мог знать, что за пресной физиономией старика скрывается такой безрадостный, тёмный водоворот горечи? Делить с ним мир было как пить жёлчь. Его ум был так же дик, ядовит и неуправляем, как и сама биосфера. После того как он бывал в кресле, он неизменно оставлял мир хуже, чем нашёл. Когда он наконец перестал быть частью решения и удалился к себе в каюту, она была благодарна.

Честно говоря, с учётом различных недостатков её собратьев, она прикидывала, что ей в этой сделке достаётся хуже всех, но остальные находили ситуацию ещё более невыносимой. Они были островами, каждый из них. На мгновение весь проект — их продолжающееся существование и здоровье мира внизу — потерпел крушение, потому что никто из них не желал делиться. Когда Котт была единственным божеством, её желание было приказом мира. Но с двумя волями в системе так уже не работало. Мир был куском верёвки, и, дай двум из них концы, они потянут в противоположные стороны.

Это Милнер их спас, на что Котт денег бы не поставила. Он разработал язык кода, которым они могли пользоваться, чтобы общаться внутри Смыкания, и инструктировать более широкий мир без бесконечного столкновения воль. Милнер вписал его в клетки всей жизни там, внизу, простую способность подавать и принимать сигналы. Своим носителем он выбрал свет, что Котт считала не самым идеальным. Из-за этого всё представление на мире слегка мерцало, как будто присыпанное блёстками. Ей казалось, эффект получается несколько более волшебным, чем это заслуживалось природой его создателей. Плюс были побочные эффекты. Свет был виден и самим тварям, через которых все они работали, которые постоянно эволюционировали, чтобы его эксплуатировать, а это означало ещё больше корректирующей работы для дежурных божеств, чтобы откатывать изменения. Но новшество Милнера позволило двоим из них поддерживать хрупкое перемирие внутри Смыкания, и потому они жили, и как-то, между собой, удерживали всё вместе.

Настало утро, много-много дней спустя, когда Котт поняла, что, вопреки всякой вероятности, у них получилось. Не триумф, возможно, но стабилизация. «Панкреатор» вернулся к жизни. По правде говоря, жизни в нём было больше, чем положено. При любых других обстоятельствах эта жизнь буйствовала бы по пространству, никогда не предназначавшемуся для того, чтобы быть виварием, природа пожирала бы саму себя. Только вот природы у них не было. У них была, — рассуждала Котт, — не-природа. Система, производная от сконструированных микробов, чьё развитие постоянно реагировало на существующие условия, и вся эта штука неуклюже направлялась людьми. Что-либо менее естественное представить было трудно, и всё же Котт шла по круговому коридору, на котором висели все их жизни, и коридор этот был зелёным. Он цвёл, распираемый жизнью, которая... не совсем походила на земную. Как будто талантливого художника со слабой памятью попросили воссоздать сильванские сцены своей юности. Идти по центральному бульвару «Панкреатора» было как идти по обнесённой зеленью аллее, по туннелю через густой лес. Почти ничего от изначальных стен видно уже не было. Отчасти из-за переплетающейся листвы; отчасти потому, что за этим покровом пластики и металлы поедались и замещались, — живое эволюционировало, чтобы воспроизвести мёртвое. Тут и там пни отключённых роботов стояли, как заросшие статуи, срезанные по колено или по пояс, как памятники забытому высокомерию. Хартманд перестал даже говорить о них. Котт задумалась, не пытается ли он вырастить живых големов, чтобы те исполняли его волю. Это не казалось невозможным.

У них были воздух, вода и еда. Все это обеспечивала биосфера. У них была планета, что задавила своих жуков обратно до нормального жучьего размера, пусть и на данный момент, и бешено плодила разнообразие сухопутных и морских позвоночных. Или не совсем позвоночных, но достаточно похожих на них. По крайней мере, так казалось, если на них посмотреть.Вещи, что собирались их убить, отступили — по крайней мере, на данный момент. По большому счету остался только Пил.

10.6

Она поняла, что происходит, почти уже слишком поздно. Пил из графика выпал совсем, оставив четверых их нести мир на своих плечах. Будь мир столом, стол опасно накренился бы; но Дорчесон и Хартманд, по крайней мере, тянули какую-то часть его веса. Пил же просто отсутствовал, закрывшись в своём всё более лиственном логове.