Оказалось, как только они достигли какой-то меры стабильности, его безрадостное настроение заразило всех остальных. Котт это идеально понимала, даже пока сама была ему подвержена. Да, они спасли себя. Пик кризиса миновал. Основы их выживания были восстановлены. Что оставляло время, чтобы снова подняться по иерархии потребностей, и понять, чего ещё им не хватает.

Земля хранила своё упрямое молчание. Ни шёпота ни с одного участка неба, который мог бы указать на более широкое человеческое присутствие в космосе. Хартманд перестал говорить о кораблях. Не важно, каким глазом он приставлял телескоп, видеть было нечего. Дорчесон принялась разглагольствовать о том, чтобы выэволюционировать больше людей. Создать раболепную, обожающую паству там, на планете, чтобы они уже были богами по-настоящему. Лучшее, чего ей пока удалось добиться, было племя омерзительных, свинячьих существ. Жадные, разрушительные, нестабильные, обрушивавшие целые сектора тщательно откалиброванной экосистемы в диких оргиях уничтожения и потребления. Каждый раз истребляли сами себя, потому что она сконструировала их ровно с таким интеллектом, которого хватает на глупость. Эксперимент, к которому никто больше не хотел иметь отношения, и который сама Дорчесон свернула специально сконструированной чумой, потому что не могла выносить свои собственные создания. Никто не говорил, но все они это знали. Что бы они там, внизу, ни создали, это не будет человеческой жизнью. Им не удалось даже плохого факсимиле обезьяны.

Ради чего теперь всё это? Постоянная мысль, что никто не хотел произнести вслух. Бессмысленность просачивалась во всех них. Пантеон погружался в мрак, как будто каждый по очереди сходил в загробный мир, когда Смыкался с миром. Вокруг них на корабль пришла осень, коричневые, оранжевые и сухие жёлтые тона обжигали края листа и усика, с буйством новых и полусформированных грибов, прорастающих из тлена. Как будто кто-то съел запретный плод, и сад узнал о смерти.

Догадаться Котт помогли жуки. Их возвращение. Остальные восприняли это просто как символ их общего отчаяния. Тот факт, что экосистема выбрасывала новые кладки долговязых гигантских насекомых, казался совершенно естественным; он соответствовал настроению богов. Котт была немного проницательнее. Она хорошенько присмотрелась к последнему извержению ногастых, отвратительных, неуклюжих тварей. Проследила их происхождение на два десятка поколений назад, используя целый пласт взаимодействий планеты как вычислительную мощность, по-настоящему богоподобная перспектива на мир и время. Она нашла ровно достаточно характерных следов вмешательства, чтобы понять, что кто-то вмешивался. Да, у них уже бывали проблемы с жуками. Да, все верили, что мир скатится в жучность, если оставить его в покое. Но они продвинули биосферу далеко за эту точку. Они должны были увидеть другие признаки коллапса раньше, прежде чем жуки вернутся. И тем не менее — вот они здесь.

Она пошла к Пилу.

Увидев его там, она поняла, как давно он не был в командном узле, в их обществе. Его каюта была буйством жизни, большая часть которой, казалось, сапрофитно росла на другой, менее успешной жизни. Волны гриба, трутовиков и шляпок, как некий маслянистый разлив, застигнутый в момент побега из швов стен. Щетинистые, волокнистые пятна плесени, зелёные и серые, белые и бежевые. Блестящая дендритная полоса жёлтой слизи, тянущаяся из углов, как речные дельты. И, посреди всего этого, Пил: истощённый, обнажённый, кожа пёстрая от пятен, где вся эта жизнь росла на нём. Каждый его контур — трупная впадина. Его глаза огромные, а рот под ними складывался в мученическую линию, в равных частях торжествующая ухмылка и самоненавистный ужас.

— Меня раскрыли? — Его голос шелестел. От неупотребления, надеялась она, а не от корки в горле.

— Ты был в системе, — сказала она.

— Ты имеешь в виду планету? Ты имеешь в виду живой мир? Что, мне нельзя? Он мой, разве нет? Он живёт только благодаря мне.

Странный, слабый сипящий голос. Ей приходилось наклоняться, чтобы расслышать. К этому моменту на ней была маска, потому что локальный воздух его каюты был со спорами, как метель со снегом.

— Ты раскачиваешь жуков. Ты работаешь против нас. Я расскажу остальным.

Он хихикнул. Не то слово, которое она бы легко приложила к любому человеческому звуку, но как ещё назвать этот высокий, ужасный звук?

Что-то схватило его лицо. Она чувствовала, что там было некое невидимое присутствие, которое было самим миром, истинной душой Хартленда, гноящейся жуками и разложением, и всегда стремящейся расстроить всю их тяжёлую работу. Оно охватило черты Пила невидимым кулаком и сжало их в по-настоящему нечеловеческое выражение. Ярость, отчаяние, ненависть и восторг, — Смыкнутые вместе в нечто, для чего у неё имени не было.

— Больше это не имеет значения. Ничего не имеет, — прогремел его голос.

Он сделал два ходульных шага в её сторону, на ногах, что были толще всего в коленях. Его иссохшая анатомия растянулась и задрожала, сухая кожа треснула на суставах.