Я ожидал, что все остальные будут испытывать то же чувство срочности, что и мы, но я ошибался — когда я вбежал в штаб роты, и, задыхаясь, объяснил, что произошло, капитан просто сказал, что решение о помощи детям не в его компетенции. Спорить с ним не было времени, я отправился дальше. В тени палатки штаба батальона, копаясь в сухом пайке, сидел майор Бенелли.

— Сэр, у меня на позициях два раненых ребенка. Мы ранили их во время штурма сегодня утром. Мой санитар делает все, что может, но одному из них требуется срочная хирургическая помощь.

Майор пожал плечами.

— И что?

Я снова объяснил, что мы начали атаку сразу после того, как поступил приказ, что весь персонал на поле боя был объявлен вражеским. Мы видели людей, вспышки, возможно, винтовки, и открыли огонь. Но это были не солдаты. Мы застрелили двух детей, и теперь по крайней мере один из них истекал кровью на глазах у моего взвода.

— Полковник спит. Просто скажите им, чтобы они возвращались в свой дом. Мы не можем им помочь. — Отпустив меня, он вернулся к своей еде.

Мое зрение сузилось до туннеля; не было никакого четкого, клинического объяснения тому, что я чувствовал и что мне хотелось сделать. Мне хотелось заявить майору, что мы американцы; что американцы не стреляют в детей и не оставляют их умирать; что солдаты моего взвода должны иметь возможность смотреть на себя в зеркало до конца своих дней. Я хотел, чтобы он вышел и прижал руки к груди ребенка, чтобы остановить кровь, которая ритмично хлестала из ран. Мне хотелось схватить голову майора руками и скрутить ее.

Но времени не было. Я все еще был обучен принимать решения старших офицеров, независимо от их глупости, преступности или бесчеловечности. Поэтому я ушел и нашел батальонного врача, лейтенанта ВМС Алекса Обина, и быстро проинформировал его. Обин широко раскрыл глаза. Схватив свое снаряжение, он пошел к доктору Брайану, а я вернулся в штаб батальона. Нам все еще нужно было разрешение на эвакуацию ребят, а я не мог сделать это самостоятельно. Бенелли ухмыльнулся, когда я подошел снова.

— Полковник еще спит, лейтенант. Я не буду его будить и не буду подвергать опасности американцев, чтобы эвакуировать этих раненых. Разбирайтесь с этим самостоятельно.

Трещины в моем доверии становились все шире, превращаясь в пропасти, наполняющиеся страхом и яростью, горем и сожалением. Я чувствовал себя беспомощным, но я не был бессильным. В моих руках была винтовка. Я мог бы застрелить этого ублюдка, мог бы удерживать его в заложниках, пока он не вызовет вертолет. Но в моей голове оставалось достаточно здравомыслия, чтобы остановиться. Это был один из тех моментов, о которых мне говорили, что я столкнусь с ними. После всей той подготовки, всего того раздувания эго и опьянения властью, которые сопутствовали службе в морской пехоте, вот оно и наступило. Мое собственное испытание на лидерство. Я вернулся во взвод.

Наши ценности оказались перевернуты вверх тормашками, и это угрожало нас уничтожить. Хорошие морские пехотинцы были отправлены на глупую задачу, регулируемую безрассудными правилами ведения боевых действий, а теперь их бросили на произвол судьбы, чтобы они понесли последствия чужих ошибочных решений. Я подумал о бесчисленных невинных гражданских лицах, которые, должно быть, были убиты артиллерийскими и авиационными ударами за последнюю неделю. Разница заключалась только в том, что мы не остались, чтобы увидеть последствия этих ударов. Наши действия были выставлены напоказ, а командная иерархия перекладывала ответственность на самых молодых и уязвимых солдат.

Это не был внезапный приступ совести. За войну… Против войны… Война за свободу… Война за нефть. Философские споры были роскошью, которой я не мог себе позволить. У меня была война. Мы не голосовали за нее, не санкционировали ее и не объявляли ее, но мы просто должны были воевать. А воевать для меня означало две вещи: победить и вернуть своих людей домой живыми. Живыми, хотя это было слишком низкой планкой. Я должен был вернуть их домой физически и психологически неповрежденными. Они должны были знать, что, независимо от того, поддерживали ли они войну в целом, они с честью отвоевали свою маленькую часть и сохранили свою человечность. Если бы они погибли или сошли с ума, я должен был быть в состоянии посмотреть в глаза их матерям и объяснить, что они не стали жертвами ошибок своих товарищей. Те иракские мальчики могли умереть, но я не мог позволить им умереть на наших руках.

Когда я подошел, доктор Брайан поднял глаза в ожидании. Он вместе с доктором Обином стабилизировали состояние мальчиков, но дали понять, что если младшего немедленно не прооперировать, то он умрет. Старший, вероятно, проживет еще несколько дней, прежде чем инфекция убьет его. Рядом со слезами на глазах стоял Колберт.

Я отвёл Обина в сторону.

— Сэр, в батальоне сказали, что этих детей можно послать к черту. Они хотят, чтобы мы дали им умереть. Каковы правила, если вы берете на себя ответственность за пострадавших?