Впервые я почувствовал страх в Ираке, когда в первый раз въехал в Эн-Насирию. Следующие три дня перестрелок на меня почти не повлияли. Узнав, что мы собираемся захватить аэродром, я испугался во второй раз. На этот раз страх был не из-за иракских защитников и моей собственной насильственной смерти. Он возник от осознания того, что мои командиры тоже испытывают усталость и стресс. Страх заполнил маленькие трещины и растущую пустоту в доверии, которое я к ним испытывал. Вспомнив настойчивое требование генерала Мэттиса, чтобы мы тренировались выживать в первые пять дней боевых действий, я подумал, что умереть в это утро шестого дня было бы очень иронично.

К страху присоединились чувства смирения и беспомощности. Я был морским пехотинцем, я должен был отдавать честь и выполнять приказы. Не зная общей картины, мы должны были верить, что они имеют смысл. Мои морские пехотинцы и я были готовы отдать свои жизни, но мы предпочитали не делать этого бездумно. Страх был связан с осознанием того, что мой обменный курс был не единственным, который принимался во внимание.

Когда я инструктировал взвод, двигатели уже заводились. Мой приказ занял секунд тридцать. Мы должны были промчаться по главной подъездной дороге к аэродрому, прорваться через главные ворота, и, оказавшись внутри, развернуться «звездой»: рота «Браво» продолжала бы двигаться прямо, третий взвод — влево, а второй — вправо. Роты «Альфа» и «Чарли» разделялись в разных направлениях. Нам нужно было продвигаться по летному полю и связывать боем любые иракские войска, которые попадутся нам по пути. Подавив сопротивление, подразделения должны были собраться на основной взлетно-посадочной полосе. Над нами будут самолеты ВВС, но их позывные и частоты связи были нам неизвестны. Часть меня ожидала от подчиненных открытого неповиновения, но командиры разведгрупп только кивнули, погрузив своих подчиненных и выстроились для начала движения.

*****

На фоне восходящего Солнца мы мчались по подъездной дороге к аэродрому. Я посмотрел направо и увидел одного из ночных патрульных, стоящего перед нами с скрещенными руками, поднятыми вверх, что было нашим сигналом «не стреляй — свои». Дорога была длиной в несколько километров, по обеим сторонам росли кусты и небольшие деревья. Казалось, что мы были одни.

Ганни Уинн вел машину, а я жонглировал винтовкой и двумя радиостанциями на пассажирском сиденье. За несколько секунд до того, как мы достигли ограды из сетки-рабицы, окружавшей аэродром, из штаба роты всем транспортным средствам поступило предупреждение: «Весь персонал на аэродроме объявляется враждебным. Повторяю, весь персонал на аэродроме объявляется враждебным».

Обычно мы действовали в рамках определенных ограничений. Мы могли реагировать соразмерно в целях самообороны — «стрелять, если в нас стреляют» — или имели право стрелять первыми по очевидным военным целям. Обе эти категории зависели от того, представляла ли цель явную и непосредственную опасность. «Объявление враждебным» означало, что никаких правил ведения боевых действий не было. Это означало сначала стрелять, а потом задавать вопросы. В Куантико нам говорили о зонах свободного ведения огня во Вьетнаме, причем признавалось, что они были аморальными и контрпродуктивными. Калат-Сикар был объявлен зоной свободного ведения огня.

Я нажал кнопку передачи на своем радиопередатчике, чтобы отменить приказ, — мне хотелось сказать взводу, чтобы они придерживались наших обычных правил ведения боевых действий, — но остановился, подумав, что, возможно, батальон или рота располагают другой информацией, которой они не успели поделиться. Я считал, что объявление «враждебной ситуации» спасет жизни моих морских пехотинцев, когда они столкнутся с неизвестной угрозой, сократив время их реакции на несколько наносекунд, поэтому оставил приказ в силе, вскинул к плечу винтовку и направил ее на проносящийся мимо пейзаж.

Пулемет перед нами выпустил короткую очередь. Я мельком увидел людей, машины и верблюдов, бегущих через кусты. Мужчины несли длинные палки, возможно, винтовки. В искаженной радиопередаче предупреждалось о «дульных вспышках… людях с винтовками». Что-то вспыхнуло рядом с людьми, но мы уже оказались далеко от них, мчась к взлетной полосе. Мы пересекли асфальтированную площадку внутри ограды и увидели сторожевые вышки, выстроившиеся по периметру летного поля. Мы с ганни Уинном свернули направо, ведя взвод по нашей стороне аэродрома. Мы перепрыгивали через насыпи и оросительные канавы, напрягаясь, чтобы добраться до взлетно-посадочной полосы и быстрой езды, которую она обещала. В вираж, встав на законцовку крыла, зашел штурмовик ВВС A-10 «Тандерболт», его летчик смотрел на нас сверху вниз. Он пролетел так низко, что я почувствовал запах его выхлопных газов. Я надеялся, что он заметил ярко-розовую воздушную панель на нашем капоте.