Наш разговор прервал радиовызов. Все командиры взводов вызывались в голову колонны на совещания. Услышав приказ батальона, я покачал головой — мы только что заняли место в самом конце колонны. Усмехнувшись в ответ на мягкую насмешливую улыбку Уинна, я перекинул винтовку через грудь, передал ему свою портативную радиостанцию и начал идти вдоль длинной колонны остановившихся машин, в которую вытянулся батальон вдоль узкой грунтовой дороги, которая поворачивала направо и исчезала в зарослях вдоль берега реки. Вдалеке я увидел бирюзовый купол мечети, возвышающийся над пальмовыми листьями; слева от нас, параллельно дороге, пролегала ирригационная канава, а за ней на равнинной местности более чем на милю простиралось засаженное поле. Река текла в нескольких футах справа от меня, у подножия обрывистого берега. На другом берегу густые пальмовые леса окаймляли поле с урожаем высотой по пояс. На поле виднелся стоявший белый седан.

Пока я шел, ко мне приблизилась деревянная лодка, плывущая по течению, в которой два иракца без особого энтузиазма гребли веслами. Они мимолетно ухмыльнулись мне, что привлекло мое внимание — в Ираке улыбались только дети, взрослые обычно просто смотрели или избегали зрительного контакта. Я окликнул морского пехотинца, сидящего высоко в турели за пулеметом.

— Вы видите что-нибудь на дне этой лодки — оружие, упаковки, что-нибудь еще?

— Ничего, сэр.

Черт! Я бы с удовольствием воспользовался поводом, чтобы потопить ее. Что-то в этих двоих раздражало меня. По мере того как боевые действия обостряли и оттачивали мои чувства, я замечал детали и устанавливал взаимосвязи, которые в ином случае остались бы незамеченными. Инстинкт начал брать верх, и я научился доверять своим инстинктам. А они подсказывали мне стрелять в этих парней в лодке.

Как только они исчезли за поворотом позади нас, неземной свистящий звук заставил меня упасть лицом в грязь. Любой столь громкий и странный звук должен был быть опасным. Я мельком увидел оранжевый огненный шар, пролетевший над моей головой, и лежал, прижавшись к земле, размышляя: «Необходимо ответить огнем» — но я не мог увидеть источник огненного шара. Обратившись к реке, я увидел свой взвод справа, развернувшийся вдоль берега в заметную цепь. Цепочка горящих тыкв проплыла по полю и отскочила от берега реки, пролетев в нескольких метрах от их «Хаммеров». Морские пехотинцы покинули турели и посыпались из открытых дверей на дорогу, ныряя в укрытие. Еще одна цепочка полетела по дуге ко мне и пролетела над головой со таким звуком, как будто по воздуху летели шары для боулинга. Я пополз в ирригационный ров, присоединившись к морским пехотинцам, которые уже находились там.

— Черт возьми, это же гребаная зенитка!

Иракцы стреляли по нам из крупнокалиберной зенитной пушки откуда-то из далеких пальм. Я прервал свой путь на совещание командиров, охваченный необходимостью вернуться ко взводу. Из-за излучины реки казалось, что мои ребята были наиболее уязвимы для орудийного огня. Также казалось, что они были единственными, кто мог его увидеть и открыть ответный огонь. Я встал, чтобы перебежать, и снова упал, когда мимо просвистел еще один горящий шарик для боулинга. Даже насыпь не могла замедлить одну из этих штуковин. Просто не верилось, что они еще не попали ни в одну из наших машин. Почти весь батальон притаился в грязной воде на дне канавы. Моя винтовка казалась игрушечной. Нам нужна была авиационная поддержка, а моя рация осталась у сержанта Уинна. Оставалось надеяться, что кто-нибудь уже вызвал вертолеты «Кобра».

Я снова поднялся, чтобы перебежать, но упал, уклоняясь от очередной очереди. Мне вспомнилась цитата, которую я когда-то прочитал, о том, что война — это тысяча частных актов трусости. Скрываясь за земляной насыпью, зная, что мои люди подвергаются обстрелу, я устыдился. Это не было лидерством; это не было тем, чему меня учили в Куантико. Обучение морских пехотинцев — это, по сути, психологическая борьба с инстинктом самосохранения. Каждый импульс кричал мне, чтобы я свернулся за насыпью и ждал, пока кто-нибудь другой подавит иракское орудие, однако все ритуалы, высмеиваемые как «промывание мозгов», мгновенное подчинение, привитие истории и традиций Корпуса, существовали для таких моментов, как этот.

Я вздохнул и начал бежать. Мимо пронеслась еще одна очередь огненных шаров, снова промазав мимо цели и упав в облаках пыли далеко в поле к западу от нас. В ответ зарычал гранатомет Mk-19, и я увидел, как стрелок в «Хаммере» Колберта открыл огонь в сторону источника зенитного огня. По мере того как я приближался к взводу, моя уверенность вернулась. Я снова был у руля.

Возле «Хамви», припав к огромному биноклю, присел Тромбли. В турели за гранатометом стоял Хассер, поглядывая на своего напарника сверху вниз.

— Видишь, где заканчивается линия деревьев справа? — спросил Тромбли. — Примерно на два пальца от нее, в глубине леса. Думаю, там и находится орудие.

Хассер выпустил очередь, направляя взрывающиеся гранаты в место, указанное Тромбли. Похоже, зенитное орудие находилось в пределах максимальной досягаемости Mk-19, а может, даже за ее пределами. Они могли стрелять в нас, но мы не могли вести огонь по ним.

На водительском сиденье «Хаммера» Колберта Персон пел.