Коротко, ободряюще кивнув Мелиссе, Одри круто развернулась и покинула этот сектор, направившись прямиком к выходу из убежища.

Крупная золотистая ретриверша Сьюзи чинно восседала там, безупречно отыгрывая роль бдительного стража.

— Ты, погляжу, совершенно не намерена возвращаться? — собака едва уловимо повела носом и поинтересовалась приглушенным шепотом.

Одри юркнула в эти катакомбы сегодня утром, едва на город обрушился первый шквал осады, банально не успев добраться до фамильного особняка в Районе Императрицы. И пока на улицах повисло краткое затишье, граф Холл уже успел дважды прислать гонцов, отчаянно заклиная дочь немедля мчаться домой, дабы укрыться в элитных, аристократических бункерах.

Девушка отрицательно покачала головой и, расплывшись в легкой полуулыбке, отозвалась:

— Мне кровь из носу надлежит исполнить свой долг.

Не дав Сьюзи и шанса вставить слово, она добавила с теплой улыбкой:

— Останешься здесь за меня. Будешь исподволь, из тени умиротворять их души, наглухо пресекая любые поползновения к бунту. А если кому-то до смерти приспичит погладить тебя — так и быть, можешь милостиво позволить им эту вольность.

Ретриверша погрузилась в раздумья на пару секунд, после чего проронила:

— Договорились.

Одри благоразумно не стала сотрясать воздух лишними поучениями. Переступив порог, она покинула подземелье, а несущий вахту на выходе армейский кордон даже не удостоил её взглядом, напрочь проигнорировав.

Снаружи небеса затянуло свинцовой, беспросветной мглой. Изрядная доля зданий обратилась в труху, зияя обрушенными фасадами и чадя угасающими языками пламени. Улицы вымерли подчистую: ни единой кареты, ни случайного прохожего.

Этот леденящий душу пейзаж в корне, до неузнаваемости расходился с тем Баклундом, что намертво отпечатался в её памяти.

Её родной полис некогда пестрел лазурными, золотистыми и кремовыми тонами, бурлил кипучей суетой, источал первобытную, бьющую через край энергию. Ныне же он утопал в пепельно-серых, непроницаемо-черных и багрово-кровавых красках — истерзанный, изуродованный, пропитанный звенящей мертвечиной.

Бегло скользнув взглядом по сторонам, облаченная в костюм для верховой езды аристократка безошибочно сориентировалась на местности и уверенным шагом устремилась к городским окраинам.

Задачка перед ней стояла до смешного примитивная:

С головой окунуться в эту мировую мясорубку, пустив в ход весь свой арсенал, дабы лоэнские рубежи не рассыпались в прах еще до того, как стихнет битва богов;

А коли триумф в этой заоблачной сече достанется врагу — виртуозно оседлать «Психологическое внушение», «Гипноз» вкупе с «Ментальной чумой», чтобы наглухо выжечь звериную ярость и жажду мести в сердцах солдат, офицерских чинов и Потусторонних, сведя к минимуму ту кровавую жатву, что неминуемо потянет за собой поражение.

Лавируя меж полыхающих очагов огня, Одри стремительной тенью неслась всё дальше, навсегда исчезая вдали.

…………

Архипелаг Ротсид, «Город Щедрости» Байам. В покоях под самыми сводами собора Морской Волны.

Даниц, наглухо закутанный в черный плащ, предстал перед тем самым мастодонтом, чья слава гремела на просторах Пяти морей — кардиналом Церкви Повелителя Бурь, старшим дьяконом Уполномоченных Карателей, «Морским Царем» Яном Котманом.

Искоса мазнув взглядом по литым буграм мышц, что едва не рвали по швам сутану священнослужителя, корсар благоразумно проглотил вертевшуюся на языке колкость. Тщательно взвесив слова, он выдавил:

— Я пришел с миром.

Одному богу известно почему, но его кожу пробирал леденящий, колючий озноб, словно по ней плясали мириады незримых электрических разрядов.

— С миром? — рослый, вымахавший словно скала Ян Котман, чье лицо казалось высеченным из камня суровым резцом, презрительно фыркнул.

«Хех, не будь мне кристально ясно ведомо, что эти отбитые наглухо психи из Пути „Моряка“ вспыхивают с пол-оборота, напрочь путая невинную шутку с откровенной издевкой, и в припадке ярости плюют на любые стратегические расклады — стал бы я, скажите на милость, так перед ним расшаркиваться… Дерьмо собачье!» — мысленно проворчал Даниц. Натянув на лицо самую что ни на есть лучезарную, искреннюю улыбку, он без утайки, слово в слово выложил все мотивы Сопротивления.

Ян Котман смерил этого прославленного корсара, о котором даже не было доподлинно известно, покинул ли он палубу «Золотой Мечты», долгим, тяжелым взором, после чего издал едкий смешок:

— Вздумай мы сейчас стянуть отсюда львиную долю своих сил, вам вообще по зубам будет удержать Байам и сам архипелаг? А коли вы с треском профукаете оборону, и объединенная армада Фейсака с Фейнапотом безжалостно сметет ваши рубежи — как, дьявол побери, вы собираетесь гарантировать сохранность шкур и капиталов лоэнских переселенцев?