Вернуться в свою комнату и поменяться местами с Мавериком было проще всего. Невозможность утешить Кэт, когда увидел, как она бежит по коридору со слезами на глазах? Это было одно из самых трудных испытаний в жизни.

Но я держал глаза на ковре и продолжал идти. Кендра и Ева были у нее на хвосте и не упустили возможности метнуть в меня острые как нож взгляды. Похоже, я не могу существовать, не оскорбляя их. Они зашли за Кэт в ее комнату и закрыли за собой дверь.

Я слишком, блядь, любопытен, чтобы оставить всё так, даже несмотря на то, что мой желудок буквально молит о еде, поэтому убеждаюсь, что путь свободен, и возвращаюсь в комнату. В ванной отличная акустика, а девчонки любят поболтать, так что сначала иду туда.

Но мне не везет. Где бы ни стоял, к какой бы поверхности ни прижимался ухом, я их не слышу.

Как одержимый сплетнями демон, мечусь по комнате, прижавшись ухом к каждой смежной стене. Сквозь дерево пробивается низкий гул женских голосов, но я не могу разобрать ни слова. В отчаянии даже пробую старый трюк со стаканом, но это только сильнее заглушает голоса.

Когда уже тянусь к дверной ручке с намерением лечь на пол у двери и прижаться ухом к крошечной щели под ней, осознаю глубину своего безумия. Я достиг дна и схватил, блядь, лопату, чтобы закопаться еще глубже.

— Возьми себя в руки, чувак, — говорю себе, качая головой и пытаясь развеять туман, который Кэт напустила на меня.

Нужно отвлечься.

Оглядывая комнату, взгляд падает на керамический ананас, который закатился под комод. Должно быть, Коротышка пнул его лапкой и выкатил на середину комнаты. Поднимаю его и ухмыляюсь.

На кухне почти пусто, когда спускаюсь вниз. Одинокий работник стоит над раковиной, отскребая стопку мисок и бокалов для шампанского в мыльной воде. На длинном серебряном столе для приготовления еды ряд металлических противней с содержимым для завтрашних блюд. А может, и на после завтра тоже, судя по количеству еды.

— Мы что, планируем принимать беженцев, или как? — спрашиваю, поднимая крышку и обнаруживая целую популяцию перепелов. — Господи, почему бы не выбрать птицу покрупнее? Сру кусками больше этого.

— Американцы не понимают размеров порций, — ворчит шеф-повар Морис, вбегая в комнату. Он всегда выглядит так, будто куда-то опаздывает.

— Что значит «американцы»? Твое настоящее имя Эндрю, ты родился и вырос в гребаном Огайо, — говорю с насмешкой. — Эти маленькие птички никого не накормят.

Шеф бросает полотенце на стойку и поворачивается ко мне.

— Будь моя воля, у нас были бы «бутерброды-пальчики»34 с настоящими пальцами, суп из жареных коленных чашечек, тушеная вырезка и десерт с посыпкой из хлопьев кожи, но наш благодетель запретил использовать человечину, так что наслаждайся своими куропатками и завали хлебальник.

— Справедливо.

Хотя не Джим запретил каннибализм на зимнем отдыхе. Это всё Кендра, и, честно говоря, я не против. В людях слишком много холестерина.

Подручный шефа заканчивает мыть посуду и уходит в заднюю часть, ведущую к комнатам персонала. У них нет своих комнат – кроме шефа, конечно, – но никто особо не жалуется. По сравнению с некоторыми тюрьмами, откуда они пришли, эти койки-чердаки – роскошные апартаменты.

Пока шеф возится с одним из закрытых противней, расхаживаю по кухне и роюсь в шкафах. Скорее всего, найду то, что хочу, в холодильнике, но лучше подожду, пока Морис закончит лапать самую большую индейку, которую я когда-либо видел.

— Вот это да, — говорю, когда он орудует огромной птицей.

Шеф грозит жирным пальцем.

— Нет, она не на сегодня. И не на завтра, если уж на то пошло. Это для праздничного пира в честь маскарада в последнюю ночь. Просто ввожу аромат, чтобы она замариновалась.

Его руки движутся по тушке, втирая смесь специй в кожу. Каждый раз, когда он надавливает, из мяса сочится маслянистая смесь.

Блядь, почему у меня встает?

Убедившись, что он помассировал птицу нужное количество времени, шеф надевает крышку на противень и уносит всё в холодильник. К тому времени, когда он возвращается, меня уже нет на кухне.

Не могу же украсть индейку, пока он там.

А я планирую украсть эту индейку.

Все эти дела с Кэт отвлекали от реальных проблем, но теперь нужно отвлечься от отвлечения. Нужно что-то менее сложное, а еда – это всегда просто.

Вернувшись в столовую, забиваюсь за угловой столик и жду. Когда шеф выйдет из кухни, он меня не увидит, если только не обернется, а я знаю его достаточно долго, чтобы быть уверенным в полном отсутствии ситуационной осведомленности. Он не обернется.

Минуты спустя, как по написанному сценарию, шеф-повар Морис выходит из кухни и направляется через столовую. Мой пульс учащается, когда он останавливается в центре комнаты, чтобы поковыряться у себя между ягодиц, но затем нюхает пальцы и идет дальше. Уже достаточно поздно, чтобы он не вернулся на кухню, даже если Джим прикажет, так что путь свободен.