Она возобновляет хватку на моем хозяйстве, затем опускает язык к серебряному шарику, проходящему через гребень на верхней стороне члена. Белый жар кружится в сознании в такт ее рту, играющему с пирсингом. Как раз когда всё начинает казаться слишком чувствительным, она берет меня полностью, заталкивая в свою глотку.

В очень открытую, гостеприимную, теплую глотку.

Не могу оторвать глаз от идеального изгиба ее спины, когда она стоит передо мной на коленях, а мне нужно отвести взгляд, если хочу продержаться. Но смотреть больше некуда. Всё в ней сейчас кажется идеальным.

Поэтому запрокидываю голову и позволяю этому случиться.

Со стоном наполняю ее глотку, и она принимает каждую каплю. Кэт не только ловит всё и продолжает сосать, но и умудряется глотать без рвотного рефлекса. Когда она останавливается, садится обратно и смотрит на меня.

Почти уверен, что у нас на лицах одно и то же выражение. Наверное, такое же лицо бывает у всех, кто пробует что-то запретное и понимает, что им это нравится слишком сильно, чтобы останавливаться.

— Блядь, что мы наделали? — шепчет Кэт.

— Устроили беспорядок, для начала, — говорю, опуская руку на липкое пятно на диване.

— Нет, я имею в виду… это. То, что мы только что сделали. Если Кендра узнает…

— Она не узнает. И Эзра тоже. Мы никому не рассказываем об этом, помнишь?

Кэт делает глубокий вдох и забирается на диван.

— Верно, но всё будет по-другому. Ты не думаешь, что они заметят?

— Значит, я не единственный, кто хочет повторить?

Когда она не отвечает, смотрю на нее. Не знаю, как переживу удар по самолюбию, если она не чувствует того же.

Кэт стонет и зарывается лицом в ладони.

— Не знаю, что чувствую. Думала, это просто алкоголь, но теперь не уверена.

— Мы всегда можем попробовать снова, когда будем более трезвыми, — предлагаю. — Знаешь, ради науки.

Она обдумывает это, затем кивает.

— Думаю, да, если никто не узнает. Не потому что мне стыдно, конечно. Я всегда считала тебя привлекательным.

— Ага, взаимно.

Вау, это реально, блядь, неловко. Нам нужно вернуться к траху. Похоже, это тот вид общения, в котором мы можем сойтись… без каламбура.

Но затем она прижимается ко мне, и чувство неловкости усиливается. Я должен обнять ее? Притянуть ближе? Романтическая херня – новая территория. В пылу сексуального момента это приходит достаточно легко. Цена, которую мужчины должны платить за возможность разрядиться в тепло. Но вне секса? Я не обнимаюсь.

— Можешь меня обнять, — говорит Кэт. — Я не укушу. На этот раз.

Не то чтобы моя рука отвалилась, если немного уступлю, так что делаю это. Обнимаю Кэт и притягиваю ближе, и когда она кладет голову мне на грудь и вздыхает, напоминаю себе, что она, вероятно, права. Это не станет нашей новой нормой. Всё дело в алкоголе, и когда мы протрезвеем через несколько часов, вернемся к выдиранию глоток друг другу.

Есть только один способ узнать, поэтому закрываю глаза и позволяю сну забрать меня.

Когда проснулась, обнаружила себя свернувшейся калачиком под рукой Беннета, будто была там на св ...

Когда проснулась, обнаружила себя свернувшейся калачиком под рукой Беннета, будто была там на своем месте. Воспоминания о том, как видела его пирсинг на мошонке, казались далеким сном. Или кошмаром. Еще не решила.

Он всё еще крепко спит, сидя с запрокинутой головой, пока я спешу одеться. Глядя на его рот, вспоминаю, где именно он был.

Сразу же принимаюсь за работу, заняв себя в темноте, чтобы не думать об этом. Разведя новый огонь, чтобы мы не замерзли насмерть, рискую выйти на холод и выбрасываю всё еще замороженную курицу в снег снаружи.

Вот где я сейчас. В темноте, снаружи, понятия не имею, как теперь оправиться от этого.

Или хочу ли вообще.

Все наши подколы и злоба теперь кажутся прелюдией. По крайней мере, так это видится Трезвой Кэт. Не знаю, что чувствует Трезвый Беннет, и слишком боюсь разбудить его и спросить.

Закидываю снегом курицу и надеюсь, что медведь не учует ее до того, как нас спасут. Это последнее, что мне сейчас нужно. Когда стоит выбор между медведем и мужчиной, нельзя ли не выбирать никого? Может, Ева что-то знает.

Дверь за моей спиной открывается, и щурящийся Беннет дрожит в дверном проеме.

— Какого хрена ты тут делаешь? Иди внутрь. Сейчас только четыре утра. Слишком рано рисковать идти обратно в особняк.

— Это нам придется делать? — спрашиваю я. Голос всё еще не вернулся в норму, но, по крайней мере, больше не звучу как Джоан Риверс18.

— Сомневаюсь, — говорит он. — просто зайди внутрь, пока не заболела.

Жду подвоха, что за заботой последует удар ниже пояса, но этого не происходит. Он просто стоит и ждет, пока я вернусь в хижину.

— А теперь снимай эту гребаную одежду, — добавляет он, когда дверь за мной закрывается. — У нас есть теория, которую нужно проверить, помнишь?

— Верно, — говорю, хотя жалею, что он не относится к этому как к научному проекту. Может, мы все-таки не на одной волне.