— Да ладно? Ты сам до этого допер? Ну надо же, похоже, у Страшилы всё-таки есть мозги!

После еще нескольких стуков и ударов что-то щелкает с ее стороны двери, и затем она открывается. Кэт вываливается в снег. Ее глаза смотрят прямо перед собой, и в походке появилась фальшивая надменность.

— Сама себя заперла, да? — говорю я.

Она щурится от света налобного фонаря и пытается прошипеть свою ярость, но из горла вырывается только жалкий, хриплый хрип.

— Знаешь что? Ты прав. Сама. Наверное, это я Страшила.

— Оу, тогда кем буду я?

— Ты гребаный Железный Дровосек, помнишь? Никаких чувств.

Она топает к хижине, и ей не нужен свет, чтобы найти дорогу. Походка слегка пошатывается, но это скорее от выпитого на пустой желудок, чем от отсутствия света.

Следую за ней в хижину, и мы снова раздеваемся до нижнего белья. Мне даже не кажется это странным, пока не хватаю холодные бобы – теперь уже ледяные – и не ставлю их на журнальный столик рядом с бутылкой виски.

— Почему мы оба в белье? — сажусь рядом с Кэт и протягиваю ей ложку.

— Не уверена. Для меня это привычка. Хочешь немного? — она делает еще глоток из бутылки, затем протягивает ее мне.

— Почему бы и нет? — забираю у нее бутылку и делаю долгий глоток. Завтра об этом пожалею, но это проблема для будущего меня. И тут виски чуть не идет не в то горло, когда до меня доходит смысл ее последних слов. — Подожди, привычка? У тебя привычка ходить в белье?

Она смеется и забирает у меня бутылку.

— Что? Нет!

— Ладно, потому что я уже собирался сказать…

— У меня привычка ходить голой.

— Это… Голой? Серьезно? Я знал, что Рози и Грим состоят в клубе «Без всего», но ты тоже?

Проглотив еще одну порцию виски – эти глотки становятся всё больше с каждой минутой – она кивает.

— Ага. У меня отвращение к определенным текстурам на коже. Бесит до жути. Когда я дома, просто стараюсь ходить голой как можно больше.

— Ты запираешься в ванной дома, или только на отдыхе?

— Ты трахаешь еду дома, или это…

Окунаю руку в кастрюлю с запеченными бобами, сгребаю пальцами жирный комок и заталкиваю ей в рот, не дав закончить фразу. Огромная ошибка.

У нее во рту так чертовски тепло, и когда мягкий язык давит на мои кончики пальцев, пытаясь вытолкнуть их из этого священного пространства, почти кончаю в штаны. Когда я не убираю пальцы, давление становится более исследовательским.

Уже на грани быстрого, как молния, стояка, когда ее зубы смыкаются.

— Ай, блядь! — ору я. — Ладно, отпусти, отпусти!

Она разжимает свою смертельную хватку и принимается жевать полный рот холодных бобов, будто только что не пыталась отхватить мне пальцы по первую фалангу. Эта сучка просто зверь.

Закрыв глаза, Кэт издает стон.

— М-м-м, холодные печеные бобы и грязные пальцы. Что за комбо.

Пошла она нахер. Хватаю бутылку и глотаю еще виски, пока она ставит кастрюлю себе на колени и вгрызается в еду. Это будет долгая, блядь, ночь.

Откидываюсь назад и смотрю на огонь, пока Кэт отыгрывает роль голодного животного, которому только что дали еду. Алкоголь, должно быть, уже делает свое дело. Я никогда не видел, чтобы кто-то был так доволен кастрюлей холодных бобов. Но, судя по тому, как она уплетает, для меня ничего не останется.

Ничего страшного. Могу приготовить что-нибудь еще.

Собравшись с духом, чтобы снова рискнуть выйти в ледяную кладовку, прохожу в крошечную комнату и использую налобный фонарь, чтобы разглядеть этикетки. Несколько банок меда привлекают мое внимание. Это, наверное, было бы полезно для голоса Кэт.

Моя рука тянется к банке, но, поднося ее ближе, понимаю, что снова это делаю. Пришел сюда, чтобы найти что-то, что мог бы съесть я, а собираюсь уйти с тем, что поможет ей. Я болен? Умираю?

Не выпускаю мед и ищу, с чем бы его совместить. Плита достаточно большая, чтобы греть больше одной вещи за раз. Консервированная курица, может, подойдет. Она уже готовая, так что можно не бояться отравления. Большая проблема будет в том, чтобы разогреть мед настолько, чтобы растворить кристаллы, образовавшиеся при такой температуре.

Беру мед к камину и ставлю банку у огня.

— Не против поворачивать ее каждые несколько минут? Ей нужно прогреться, если хочу приготовить это.

— Ты готовишь еще еду? — она заворачивается в одеяло и ковыляет к огню. — Я всегда так голодна, когда пью. Поэтому и хотела алкоголь. Аппетит у меня отвратительный.

Она садится у камина и касается банки, потом с гримасой отдергивает пальцы.

— Это перепады температуры, — говорю я. — Твои кончики пальцев будут чувствительнее какое-то время. Может, навсегда.

Ее взгляд опускается на руки.

— Я ведь не потеряю пальцы, да?

— Возможно, — отхожу от камина и снова направляюсь к кухне. Ее пальцы не отвалятся, но жизнь веселее, если она думает иначе.