— Я подарил тебе эту карьеру, сынок, не забывай об этом. В тебе течет моя кровь, и именно мои гены дали тебе весь этот талант на льду. Несмотря на то что ты еще не выиграл ни одного Кубка Стенли, твою карьеру сделал я. Из-за меня тебя вообще взяли на драфте — мое имя, мои навыки, мое упорство и мои ресурсы привели тебя туда, где ты сейчас находишься.

Я киваю.

— Понял тебя, пап. Хочешь сказать что-то еще, или ты приехал просто перечислить щедрые дары, которыми осыпал меня все эти годы?

Он фыркает, и в его глазах вспыхивает все тот же зловещий блеск.

— Теперь-то я все понял. Понял, почему Одри ушла от тебя, почему нашла кого-то вроде Эвана. При всем его таланте, он хотя бы не заносчивый и неблагодарный говнюк.

Я разворачиваюсь и ухожу. Несмотря на то что мои кулаки сжаты так сильно, что я готов сломать собственные кости, а в голове шумит от бешеного, неконтролируемого адреналина, я просто иду прочь.

Я уже берусь за ручку автомобильной двери, когда оборачиваюсь, чтобы посмотреть на своего жалкого отца. На человека, который только что потерял единственное, что связывало его с кровными узами и происхождением, которыми он так, похоже, гордится.

Прояви он хоть каплю раскаяния, дай он мне хоть малейший намек на то, что приехал наладить отношения, а не разрушать их окончательно, я бы сдался. Я бы обнял его, и мы бы нашли способ двигаться дальше.

Но он этого не сделал.

Пусть называет меня эмоциональным или мягким — для меня это вовсе не оскорбления, это медали, которые я ношу с гордостью. Но даже моему терпению есть предел.

— И что? Ты просто вот так уйдешь? — плюет он мне в спину. — Я преподнес тебе отличный урок реальности, а ты не можешь с этим справиться, да, сынок?

И хотя я ненавижу себя за то, что поддался на провокацию и снова пошел к нему, я решаю покончить с этим раз и навсегда.

— Хочешь увидеть гребаную реальность, пап? Ты — единственная причина, по которой ты остался совсем один. Ты, и только ты. Ты токсичный, потерянный человек с кучей иллюзий. Называешь меня неблагодарным? Пойди посмотри в зеркало, старик. У тебя было все — любящая жена, дети, которые души в тебе не чаяли, и, черт побери, собственное достоинство, но ты все просрал, виня в своем крахе кого угодно, только не себя. И что теперь, ты пытаешься вернуться в мою жизнь и зарыть топор войны? Знаешь что, пошел бы ты нахер, с меня хватит.

Я поворачиваюсь, чтобы пойти обратно к машине, а отец кричит мне вслед:

— Роуэн! А ну вернись.

Горько усмехнувшись, я бросаю на него последний взгляд перед тем, как сесть в салон.

— Сделай мне последнее одолжение, пап. Одно-единственное, о котором я действительно тебя прошу, — ору я, перекрикивая ветер. — Забудь, нахрен, мой номер.

Я подношу стакан к губам и на мгновение замираю, разглядывая золотистую жидкость, прежде чем сделать глоток. Карамельные и ванильные нотки растекаются по языку, вымывая едкий привкус, который остался там после стычки с отцом.

Взяв телефон, я пишу Пайпер.

Я: Похоже, мы теперь оба безотцовщины. Я заблокировал его сегодня.

Я бы хотел сказать, что мне грустно или меня гложет вина — это было бы нормальной реакцией после того, как ты, по сути, послал собственного отца нахрен. Но, как ни странно, все, что я чувствую — это облегчение. Будто я наконец сделал шаг вперед хоть в каком-то направлении вместо того, чтобы годами топтаться на одном месте.

Это совсем не тот исход встречи, на который я надеялся, но он укрепил меня в мысли: нужно уходить от токсичности. И неважно, исходит она от изменившей бывшей, предавшего лучшего друга или отца, который годами измывался надо мной психологически.

Экран телефона загорается ответом от Пайпер.

Пайпер: Вот и отлично. Я как раз ждала, когда ты освободишь немного места.

Я недоуменно перечитываю сообщение. Освобожу место?

Я: ??

Пайпер: Освободишь место в своей голове, в сердце и в жизни для правильных людей. Ты не сможешь этого сделать, пока там торчат не те, братишка.

Обдумывая ее слова, я набиваю ответ.

Я: И когда это ты стала такой мудрой и философской?

Пайпер: Такой родилась.

Я усмехаюсь, поднимаю голову и оглядываю зал.

Бар гудит от избытка энергии: мои одноклубники орут, отбивают друг другу пятюни, глушат стопку за стопкой и затягивают победные кричалки.

Я с улыбкой наблюдаю со своего места у стойки, как Брукс просит Руденко научить его «приветствию солнца». Лицо Руденко озаряется улыбкой, яркой, как то самое солнце, которое он собирается приветствовать. Он покачиваясь встает со стула и начинает показывать моему изрядно набравшемуся другу различные асаны, чем привлекает внимание остальных посетителей. Вскоре к этой парочке присоединяются еще несколько ребят, и они дружно пытаются повторить за ним кривые, неуклюжие позы.