— Тут есть кое-что, — я машу рукой, из последних сил сдерживая рвотный позыв. — Какой-то мясной привкус, которого не было в твоем списке.

— Ах да, точно, я, наверное, забыла упомянуть, — ну да, конечно. Готов поспорить на что угодно, ни хрена она не забыла. — Там костный бульон и лимская фасоль...

— А, ну теперь понятно, — я киваю и ставлю стакан на журнальный столик, надеясь, что от этого единственного глотка мой обед не попросится наружу. — Это все объясняет.

Шей скрещивает руки на груди.

— Ты даже толком не распробовал! Ты хоть знаешь, как полезна лимская фасоль? В этом смузи содержится суточная норма всего, что тебе необходимо.

Я притягиваю ее к себе на колени, и она легко поддается, несмотря на свою упрямую позу.

— Давай договоримся: ты уберешь фасоль, да и вообще любые бобовые, и этот, — меня передергивает, — костный бульон из следующего смузи, который ты для меня приготовишь, и тогда я его выпью.

Это ее вроде как успокаивает.

— Ладно, буду делать без них. Думаю, Каю так тоже больше понравится.

За последние пару недель у нас вошло в привычку готовить вместе на моей кухне. И хотя я был бы рад просто кормить ее сам или заказывать здоровую еду из ресторанов, она настояла на том, чтобы научиться готовить и чувствовать себя у плиты увереннее.

На прошлой неделе мы в один день приготовили рыбу и карри с рисом, а в следующий раз — курицу пармиджано. Пару дней назад делали цыпленка с лимоном, а сегодня Шей захотела приготовить свои «знаменитые» смузи. Очевидно, у нас разные понятия о знаменитых блюдах, так что ужин мне придется заказывать из нормального, незнаменитого меню.

— О, и угадай что? — она елозит попой у меня на коленях, отчего мой член мгновенно превращается из полурасслабленного в каменный. — Вчера вечером я приготовила для всех дома ту самую курицу пармиджано, которой ты меня научил.

Я приподнимаю брови.

— И как им?

— Делия и Дилан сначала несколько секунд тыкали в нее вилками, будто ждали, что она оживет, но когда попробовали, просто не поверили, что это приготовила я. Все были в восторге! — она осыпает поцелуями мою челюсть, а затем находит мои губы. — Вообще-то, я подумала, что должна как следует отблагодарить тебя за урок.

Я киваю.

— Это будет честно с твоей стороны.

Я поднимаюсь на ноги вместе с ней, пока она покрывает поцелуями мою шею, и несу ее в спальню.

Я обхватываю ее рукой за талию прежде, чем она успевает выбраться из постели и одеться. Эту часть нашей совместной жизни я ненавижу больше всего — момент, когда ей нужно уходить.

Я словно превратился во влюбленного щенка, который скулит и плачет, когда хозяйка уходит по своим делам.

Я нависаю над ней, ожидая, что она вот-вот скажет, что ей пора. Вместо этого она проводит пальцами по моей голой спине и приподнимается, чтобы прижаться своими губами к моим.

— Твой отец писал тебе после последних нескольких игр? — она проводит носом по трехдневной щетине на моей челюсти, посылая разряды тока по моему позвоночнику.

Почему от каждого ее прикосновения бьет током? Почему каждый миг, каждый разговор, каждый поцелуй кажутся чем-то невиданным и упоительным, будто я шагаю навстречу мчащемуся потоку машин или падаю с небоскреба?

Неужели это все безответно? Неужели мне придется забивать пустоту в груди всяким хламом, когда она уйдет? Судя по всем условиям, которые она перед нами поставила, разве не это она планирует сделать?

Я провожу большим пальцем по ее соску, отчего она выгибает спину и подается бедрами мне навстречу.

— Я не хочу говорить об отце, когда я в пяти секундах от того, чтобы снова тебя трахнуть.

— Роуэн, — она обхватывает ладонями мое лицо, и я поворачиваю голову, чтобы поцеловать одну из них. — Мне кажется, тебе стоит поговорить с ним. Сказать, как сильно он тебя ранил.

Уголки моих губ ползут вверх.

— Не-а, меня нельзя ранить. Я же Роуэн Кремень Паркер, детка. Его слова стекают с меня как с гуся вода.

Она приподнимает бровь, не впечатлившись моим напускным мачизмом.

— Я вижу тебя насквозь, Роуэн Кремень Паркер. Ты можешь убеждать всех вокруг, что ты железный, но только не меня, — она кладет руку мне на грудь. — Я знаю, что под этой жесткой оболочкой скрывается парень с огромным, ранимым сердцем. Парень, который горы свернет ради тех, кто ему дорог. Но такие большие, мягкие сердца очень чувствительны к боли. И признаешь ты это или нет, тебя глубоко ранили и отец, и бывший лучший друг, и бывшая девушка.

— Возможно, боль от предательства бывшей и старого друга ты уже перерос, но я почти уверена, что обиду на отца ты все еще носишь в себе. Так что сделай себе одолжение и поставь в этом точку. Думаю, и ты, и твой отец этого заслуживаете.