Я заметил, как краска залила ее шею, прежде чем она кашлянула и заправила прядь за ухо — она всегда так делала, когда нервничала.

— Тогда увидимся после разминки.

— О-о, ты так попал. — Брукс, вратарь нашей команды и один из моих близких друзей, прослеживает за моим взглядом, оглядывает кресла впереди, а затем взрывается хохотом, вырывая меня из мыслей.

Я поджимаю губы, подавляя раздражение, и поворачиваюсь к парню, который по совместительству приходится братом Беккету Лэнгфилду, владельцу нашей команды.

— Заткнись. Все совсем не так.

Брукс посмеивается, листая что-то в телефоне, будто у него вообще хватает мозгов читать. А ведь хватает. Если честно, он один из самых умных парней, которых я знаю. И один из самых вежливых и приземленных, но делать ему комплименты в своем внутреннем монологе я не собираюсь.

Замечаю, как он качает головой, как раз когда я откидываюсь на спинку и закрываю глаза.

— Теперь-то все сходится.

Я резко выдыхаю через нос, заставляя себя не открывать глаза и считать до десяти в надежде, что этот урод в начале салона найдет себе занятие получше. Иначе он рискует нарваться на мой гнев.

Разминаю плечи и обращаюсь к Бруксу:

— И что именно сходится?

Если бы не эта конспирация и необходимость не вызывать ни у кого подозрений, я бы сидел рядом с Шей. Посмотрел бы я тогда, нашел бы этот слащавый Сэм свои яйца, чтобы пялиться на нее.

Брукс фыркает.

— Я просто удивлен, что мне потребовалось столько времени, чтобы сложить два и два.

Я награждаю его резким взглядом, но это мало помогает его заткнуть. К счастью, гул авиадвигателя заглушает его голос, так что можно не переживать, что остальная команда бросится подслушивать сплетни, словно девчонки-подростки. Клянусь, они порой еще хуже.

— Надо было догадаться еще тогда, когда ты настоял, чтобы она стала твоим личным физиотерапевтом, вместо того чтобы ходить к Грегу, как все мы. — Он имеет в виду нашего тренера по физподготовке. — И не думай, будто я не в курсе, что ты заставил своего агента позвонить Гэвину, чтобы как-то надавить на нее и заставить летать с нами на выездные матчи. Он мне все рассказал. У меня и так было подозрение, что у тебя свои скрытые мотивы, но окончательно я убедился только сейчас.

— Ты идиот, нет у меня никаких скрытых мотивов. — И это правда. Мои мотивы в отношении этой женщины вполне очевидны, и я их не скрываю: я хочу ее. Безумно хочу, хочу прямо сейчас и хочу, твою мать, постоянно. — У меня травмирована нога, а она помогает мне ее вылечить. Конец истории.

— Ага, конечно, — отзывается он, листая фотки в телефоне. — И именно поэтому ты сидишь тут, а из ушей дым валит? Ты так пожар устроишь, бро.

Я делаю еще один вдох, пытаясь расслабиться в кресле и закрыть глаза. Это единственный шанс не сорваться к хренам. Очевидно, мне нужно лучше держать себя в руках, потому что, если я не успокоюсь, вся команда прочухает, почему я так взбешен.

Они еще ни разу не видели, чтобы я так сходил с ума по женщине. Черт, да я и сам себя таким не помню. Даже с Одри ничего подобного и близко не было.

Чувства, которые за этот короткий срок проснулись во мне к этой сногсшибательной красотке в начале салона, не шли ни в какое сравнение с тем, что я когда-либо испытывал к кому-то в прошлом. И это было одновременно и неожиданно, и донельзя очевидно.

Неожиданно, потому что я так долго не поднимал головы, сосредоточившись исключительно на карьере. Уж точно у меня и в мыслях не было заводить отношения с матерью-одиночкой. Не то чтобы я не любил детей или что-то в этом роде, я просто о них никогда не думал. Но с тех пор как я вчера провел время с ее сыном, мысль о том, чтобы когда-нибудь завести собственных детей, уже не кажется такой чуждой.

И очевидно, потому что с первой же секунды, как я ее увидел, я был очарован. Очарован ее умом, ее шармом и ее обезоруживающей красотой. Очарован ее совершенством и ее изъянами. Очарован правдой, которую она говорит, и маской, за которой она порой прячется.

Черт, да я, пожалуй, очарован даже ее страхами.

Звучит странно, но мне нравится мысль быть рядом, пока она с ними справляется. Нравится мысль быть рядом, когда она оставляет их в прошлом, как ту сигарету, за курением которой я застукал ее вчера вечером, и делает шаг вперед.

Неудивительно, что с первой встречи у меня не было ни единого шанса. Ни единого шанса пережить то, во что это все перерастало, не впутав сюда свое сердце.

Через несколько мгновений я открываю глаза, чтобы проверить, там ли еще этот слащавый, но обзор мне загораживает Федор Руденко, наш правый нападающий, который вознамерился заняться йогой прямо посреди чертова прохода.

Он проделывает это во время каждого полета, это часть его ритуала — полноценная поза воина один и воина два, а после несколько приветствий солнцу, — пока остальные просто не мешают ему заниматься своими делами. Даже экипаж обходит его стороной.