Оставив мокрую ткань на моих твердых, как камень, сосках, Роуэн медленно спускается к животу, покрывая его поцелуями. Но как только он добирается до самого низа, он разводит мои ноги, перехватив под коленями, и ныряет прямо туда.

Я чувствую его язык на своем клиторе и начинаю метаться под ним, как дикий зверь. Его щетина упоительно колется, задевая бедра, пока язык исследует мою киску. Мои руки выпускают одеяло и перемещаются ему на затылок — я пытаюсь сдержать рвущийся крик:

— Ох... о боже мой!

Роуэн плашмя прижимает язык к моему входу, слизывая и засасывая влагу, а затем снова вводит пальцы, жестко трахая меня, пока мои бедра не начинают судорожно дрожать. И хотя вся магия творится у меня между ног, я чувствую его присутствие каждым сантиметром тела. Пальцы на ногах поджимаются, кажется, я сейчас просто сгорю дотла.

— Ах-х! — я как можно тише кричу в тыльную сторону ладони, помня, что стены в этом доме картонные, если вообще достроены.

Но прямо в тот момент, когда мне остаются считанные секунды до того, чтобы взорваться рядом с ним чертовой атомной бомбой, он снова поднимается на ноги.

Нет.

Нет, нет, нет!

Грудь вздымается от едва сдерживаемого рыдания. Не будь я в таком ступоре, я бы набросилась на него, как дикая обезьяна.

Этот ублюдок облизывает блестящие от моей смазки губы и совершенно бесстыдно ухмыляется:

— Это тебе за нарушение правил.

Он разворачивается к выходу из спальни, и я уже готова сорваться на крик:

— Роуэн, блять, Паркер! — я резко захлопываю рот и делаю вдох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. — Ты доделаешь то, что начал, прямо сейчас!

Козел похотливо смотрит на меня через плечо и улыбается.

— Милая, я вообще не планирую когда-либо заканчивать с тобой. Но я точно собираюсь дать тебе кучу поводов выкрикивать мое имя завтра.

У меня отвисает челюсть, и, как ни странно, от его карающих слов возбуждение становится еще сильнее.

— Ро...

— До завтра, детка. Ах да, Шей? — он уже берется за дверную ручку, но передумывает и вальяжно идет обратно ко мне. Сердце замирает при виде этой хищной, голодной походки. Наклонившись к самому уху, он обжигает мое лицо горячим дыханием: — Даже не думай кончать сама. — Он ныряет пальцем между моих бесстыдно раздвинутых ног, собирая смазку, отчего я жалобно скулю, а затем слизывает ее дочиста. Он снова идет к выходу и оборачивается у самой двери: — Единственный, кто имеет право заставлять эту сладкую киску кончать — это я.

И с этими словами он исчезает из моей комнаты в темноте ночи, словно какой-то призрак, оставляющий после себя лишь дикий недотрах.

Я лежу в полном шоке и слышу, как на улице тихонько рокочет заводящийся мотор. Я зла до безумия, полностью опустошена и... черт, с каким же нетерпением я жду завтрашнего дня.

Я закипаю от злости.

Уже четвертый раз за последний час этот новый бортпроводник в нашем командном самолете — зализанный чувак, смахивающий на Кларка Кента в очках с черной оправой — притормаживает, чтобы потрепаться с Шейлой.

Из тех парней, которые вроде как неброско красивы. С виду застегнут на все пуговицы, а снимешь этот лоск — обычный козел. Да, я строю домыслы, но имею полное право, когда какой-то мудак пялится на мою девчонку.

Ноздри раздуваются от ярости. Небось он еще и в судоку какое-нибудь на досуге играет. Прямо её типаж.

А эта его слащавая ухмылка? С люминесцентно-белыми зубами? О да. Точно любитель судоку и козел в одном флаконе.

Я готов рвануть по проходу и с корнем снести эту ухмылку с его рожи.

Зубы скрепят, пока я разглядываю его развязную позу: локоть этот засранец пристроил на спинку кресла перед ней, ноги скрестил, словно позирует для журнала «Ботаник года».

Бесит неимоверно. Если бы не наш уговор с Шей, я бы выкинул его к хренам в аварийный выход.

Ее лица отсюда не видно, она отвернулась в другую сторону, заметна лишь тыльная сторона руки с татуировкой в виде бабочки. Но я точно знаю, что он уламывает именно ее. И о чем он вообще там чешет?

Внутри разливается капля удовлетворения, когда я вспоминаю наш короткий разговор, когда проходил мимо ее кресла к своему.

— Док, — кивнул я.

Надо было соблюдать приличия при всех, но я знал: она видит похоть, плещущуюся в моих глазах. Знал, что она пожирает глазами мой силуэт в костюме точно так же, как я пожирал ее в обтягивающем белом платье, которое подчеркивало каждый изгиб и соблазнительно спускалось с одного плеча. Знал, что она помнит прошлую ночь так же остро, как и я, когда оставил ее умолять о моем члене, пообещав наверстать все в эти выходные.

— Мистер Паркер, — ответила она, безупречно отыгрывая свою роль. — Вы готовы к матчу? Надеюсь, боль терпима?

— Нет, не терпима, — отрезал я, и плевать мне было на задерживающуюся очередь. — Сегодня мне понадобится ваша помощь, чтобы снять кое-какое накопившееся напряжение. — Да, двусмысленность тут была намеренная.