Честно говоря, я мысленно похвалила себя за то, что не стала зачитывать дополнительный список из двадцати пунктов, который недавно составила и оставила на рабочем столе.

Видите? Прогресс налицо.

Приняв душ и докинув в чемодан последние косметические мелочи, я ложусь в постель. Я смотрю на открытые стропила над головой, размышляя о том очищающем разговоре с подругами.

Они так долго держали свои чувства по поводу Аджая под замком — из уважения к тому, что он был моим мужем, — что, когда шлюзы наконец открылись, все хлынуло сплошным потоком. Даже Дилан, самая невозмутимая из нас, немного завелась, рассказывая, как ей порой не нравилось его отношение ко мне.

Не думаю, что кто-то назвал бы Аджая плохим человеком, потому что он им не был. Он умел быть любящим и обаятельным, по-своему. Но, как и у всех, у него были недостатки. Были в нем и хорошие качества, а над другими ему еще стоило поработать, если бы жизнь дала ему шанс. Вот только те черты, над которыми ему только предстояло работать, сильнее всего ударили именно по мне. И мне досадно, что я не заговорила об этом раньше.

Ведь для женщины, которая никогда не лезет за словом в карман, я чертовски несправедливо обошлась с самой собой, пока была с ним. Я позволяла ему задвигать себя на второй план, и в этом моя вина ничуть не меньше его.

Но я постепенно снова нахожу себя.

Я постепенно начинаю понимать, что хочу большего.

И дав себе сегодня обещание простить себя, и покойного мужа, за всю ту боль, которую я держала в себе и которая так странно проявлялась в моей жизни, я решаю отпустить прошлое и жить настоящим.

Я знаю, что все это — от боли, которую я носила в себе годами, до горя от созерцания того, как мой муж проигрывает ужасную битву с болезнью, — подпитывало мою потребность в контроле. Это породило мою зацикленность на еде, мои изнуряющие страхи и навязчивые мысли.

Но с этим пора заканчивать.

Мысли возвращают меня на час назад, когда я наказывала подругам следить, чтобы на улице Кай гулял только в кроссовках на липучках...

Ладно, значит, с этим пора кончать в ближайшем будущем. От страхов и привычек большинство людей не избавляются за один день, но я хотя бы пытаюсь. Я работаю над тем, чтобы перестать быть сотканой из одних только «никогда».

Я щурюсь, глядя на стропила над головой.

Такое обновление мыслей определенно стоит отпраздновать. Я поворачиваюсь к прикроватной тумбочке и выдвигаю ящик, чтобы достать Трюкача. Так я назвала свой новый золотой вибратор в честь того рэпера с золотыми зубами. Я уже собираюсь нажать на кнопку, как вдруг вспоминаю обещание, которое дала Роуэну.

— У-ух! — стону я и швыряю блестящую новую игрушку обратно в ящик. — Гребаный Роуэн!

Поворочавшись с боку на бок, я решаю встать. Терпеть не могу мысль о том, что не выспалась, тем более что завтра рано вставать на самолет, но и лежать вот так, наедине со всеми своими мыслями, я тоже не могу.

Едва убрав вибратор, я замечаю в глубине тумбочки пачку сигарет. Открываю ее и вижу, что осталась всего одна.

— Отлично. Всего одна, — киваю я сама себе. — Последняя сигарета в честь начала новой жизни. Больше ни одной пачки, никогда в жизни.

Я все равно собиралась бросать, к тому же я против того, чтобы переводить продукты. В смысле, в мире ведь люди голодают! Ладно, к проблеме мирового голода моя последняя сигарета отношения не имеет, но к чему-то она точно имеет отношение. Может, к проблеме наркотиков...

Тоже бред какой-то.

В общем, не буду привязывать этот момент ни к какому кризису, кроме своего собственного!

Накинув на плечи шаль, я выхожу из комнаты на крыльцо и сажусь на ступеньку, которая за все эти месяцы стала мне уже родной.

Пыльное ночное небо Бостона украшает лишь горстка мерцающих звезд, но ветер недвусмысленно напоминает, что на дворе середина октября. Он пробирается под шаль и пробегает холодком по спине, заставляя меня поежиться и плотнее закутаться в ткань.

Прикурив, я делаю глубокую затяжку, напоминая себе: это все. В самый последний раз.

Потому что чувство вины после этого не стоит тех нескольких минут передышки. И пусть я собираюсь ослабить вожжи, пересмотреть диету и режим — как для себя, так и для сына, — сознательно травить свой организм я больше не стану.

Я смотрю на тлеющий огонек раковой палочки в своей руке.

— Это в последний раз. Ты меня слышишь? Последний раз я позволяю тебе наполнять меня и забирать. Последний раз я позволяю тебе трахать меня так, как ты трахала...

— Что за херня? — знакомый обаятельный голос, который я слышала сегодня днем, превратился в ядовитое рычание.

В полумраке передо мной вырастает массивная фигура Роуэна. Единственное, что можно четко разглядеть — это его напряженные скулы.

— Давай проясним раз и навсегда, док. Если тебя хоть какой-нибудь ублюдок пальцем тронет, я ему, блядь, каждую косточку в теле переломаю. И ни один хваленый физиотерапевт его потом не соберет.