Черкнув колесиком зажигалки, я зажимаю сигарету губами и подношу к огню. Знакомый тихий треск загорающейся бумаги дарит мне то самое призрачное чувство уюта, что и всегда. По крайней мере, на эти несколько минут мы останемся наедине — я и мой секрет.

Сначала я делаю короткую затяжку, глядя, как вспыхивает красный огонек на кончике, а затем опускаю зажигалку обратно в карман.

Зажав сигарету между указательным и средним пальцами, я выпускаю вокруг себя целое облако дыма, а затем затягиваюсь глубже. И жду, когда накатит стыд.

Стыд за эту двойную жизнь.

Стыд за то, что я не та мать, которой хочу и так отчаянно стремлюсь быть.

Стыд за то, что разочаровываю сына и позволяю страхам брать верх над здравым смыслом.

Стыд за то, что желаю мужчину, которого желать не должна. Мужчину, который мало того что мой пациент, так еще и полная моя противоположность.

И стыд приходит. Потому что он приходит всегда.

Самобичевание и презрение к себе, чувство собственной никчемности и поражения. Вина за то, что я делаю то самое, за что осудила бы любого другого.

Оно опутывает меня с ног до головы, сжимает ребра и выворачивает желудок. Но я все равно снова затягиваюсь этой гребаной раковой палочкой. Я не могу остановиться, даже когда хочу. Я ненавижу это и одновременно обожаю. И я раз за разом уступаю этой двойственности, когда вода поднимается слишком высоко, и единственное, что помогает мне дышать, — это то самое, что лишает мои легкие кислорода.

Да уж, каково вам такое дерьмо?

Как обычно, первым делом я начинаю оправдываться перед самой собой. «Ты же в девяноста девяти процентах случаев следишь за тем, что попадает в твой организм. Один раз тебя не убьет». «Это временная слабость, ты сможешь бросить в любой момент. У каждого есть свои пороки, верно? Ну и что, если у тебя вот так? Временно». «Да пощади ты себя! Ты выкурила всего пару сигарет за этот месяц. В следующем будешь курить еще меньше».

Но в итоге чувство вины, моя совесть, всегда побеждает. Прямо как сейчас, когда я превращаюсь в размазывающую слезы, рыдающую размазню.

Я всхлипываю в рукав, чувствуя себя абсолютно раздавленной и жалкой из-за того, что так нагло обманываю друзей и собственного сына. Снаружи я излучаю спокойствие и безупречность, но внутри я представляю собой такое болото, от которого людям лучше держаться подальше.

Сигарета дрожит в пальцах, когда я снова подношу ее к губам, затягиваюсь и выпускаю дым вместе с очередным невнятным всхлипом. Слезы обжигают щеки, а холодный ветер мгновенно высушивает их на коже.

Я как раз шмыгаю носом и снова вытираю его рукавом, когда со стороны газона доносится хруст. Да твою же мать! Неужели в этом доме девчонке нельзя раз в жизни нормально оттрахать себя своим позолоченным вибратором или спокойно покурить?!

Я резко вскакиваю, швыряя сигарету на бетонную ступеньку. Запахнув халат, я оборачиваюсь на звук и замираю лицом к лицу с мужчиной, который замахнулся на меня бейсбольной битой.

В груди зарождается крик, но прежде чем он успевает вырваться наружу, мужик бросается ко мне и зажимает мне рот своей огромной ручищей.

— Тсс! Не ори! Весь дом разбудишь, а я действительно не могу допустить, чтобы Ливи была в плохом настроении из-за того, что она не выспалась.

Я часто моргаю, пытаясь перевести дух, пока перед глазами не проясняется лицо Беккета.

— Беккет?! — бубню я из-под его ладони. — Какого хера? Ты меня чуть до инфаркта не довел!

— Я тебя довел? — парирует он, убирая руку. — Я последние десять минут думал, что кто-то здесь убивает кошек, судя по тому, какие жуткие звуки отсюда доносились. — Он присматривается к моему лицу. — Ты что, ревела? А я решил, что кто-то подыхает в страшных муках!

Я вытираю слезы со щек.

— Заткнись, придурок несчастный. Я просто... я... — Моя нижняя губа дрожит. — Неважно.

Беккет всматривается во что-то у моих ног, и я быстро наступаю на контрабанду, чтобы спрятать ее, и вскрикиваю:

— Черт! — когда подошву обжигает.

Его насмешливый взгляд снова возвращается ко мне.

— Ты же знаешь, я чувствую этот запах, даже если ты пытаешься это скрыть.

Я защитным жестом скрещиваю руки на груди.

— Понятия не имею, о чем ты.

Беккет «Мужчина-дитя» Лэнгфилд замирает на секунду, а потом бросает бейсбольную биту на траву и садится на бетонную ступеньку рядом со мной.

— Поговорить хочешь? С соплями у меня туго, это только по части жены, но могу выдать неэмоциональную поддержку в стиле «заткнись-на-хрен-и-перестань-жалеть-себя».

— Надо же, звучит прямо заманчиво, — хмуро бросаю я.

Между нами воцаряется тишина, после чего я с силой тру лицо ладонями.

— Небось думаешь, что я последнее дерьмо на свете.

Он поворачивается ко мне и хмурит брови.

— С чего бы это?

Я безрадостно усмехаюсь.

— Ну давай посмотрим... В течение дня я делаю вид, что у меня все в порядке, как будто я такая строгая, идеальная...

— Никто не считает тебя идеальной, уж поверь.

Я пихаю его локтем в бок.

— Придурок.

— Козявка.

Я усмехаюсь.