Я улыбаюсь. Рипли верит в меня с одиннадцати лет – дольше, чем собственный отец.

— Спасибо, Марк.

— Мы покажем, как сильно они ошибаются, если не продлят контракт в следующем году.

— Звучит отлично, — я встаю и беру папку.

Рипли уже отворачивается к ноутбуку. Собрание окончено.

Когда дохожу до двери, он окликает меня по имени, и я оборачиваюсь.

Теперь взгляд прикован к монитору, а не ко мне.

— Она изо всех сил старается наладить жизнь. И она, и Хейзел, — пауза, повисшая после этих слов, кажется слишком тяжелой для разговора об организации мероприятий. — Мне бы хотелось, чтобы все прошло гладко.

Я говорю себе, что это не предупреждение. Просто отец говорит о дочери, которая переехала в новый город и обустраивается. Вот и все.

— Ясно, — я киваю.

Он кивает в ответ, и я ухожу, закрыв дверь.

Коридор пуст. Я замираю на мгновение дольше, чем диктует здравый смысл, словно ожидая увидеть нечто иное. Конечно, он пуст. С чего бы Пенелопе было задерживаться?

Иду в сторону раздевалки, пытаясь осознать произошедшее.

Рипли попросил взять на себя руководство, и в этом есть смысл. На меня можно положиться, меня уважают в раздевалке, и я не опозорю клуб. Он мог бы попросить Хейса, но у того полно забот в роли почетного капитана.

Он попросил меня.

В год, когда истекает контракт, а руководство не уверено, стоит ли меня оставлять, это кое-что да значит. Рипли только что дал повод проявить себя, причем таким образом, который не имеет ничего общего с процентом успешных действий в защите. Об этом и стоит думать. А не о ней.

Но координатором мероприятий он сделал дочь.

Рипли знает наше прошлое. Зачем заниматься сводничеством?

И упомянул он об этом как бы между делом. Вот только Рипли не забывает детали. Он управляет составом из сорока разных личностей на протяжении ста шестидесяти двух игр сезона и не теряет контроля ни над одним из них. Окликнув в дверях, он назвал меня полным именем. Рипли делал это лишь однажды. В тот год, когда я выиграл первую «Золотую Перчатку». Тогда он отвел меня в сторону и велел не задирать нос. Он называет меня полным именем только тогда, когда хочет убедиться, что все внимание приковано к нему.

Были ли его слова намеренными? Предупреждением держаться подальше?

Он пытается нас свести или просто закрывает вакансию?

Я искренне не знаю.

В какой-то момент в ближайшие пару дней Пенелопа или я отправим сообщение в духе: «Привет, координирую первое мероприятие, дай знать, что нужно с моей стороны», и это будет абсолютно нормально, профессионально и в порядке вещей.

Это просто работа.

Я смотрю на папку в своей руке.

Ну да.

Просто работа.

Я дохожу до раздевалки, убеждая себя поверить в собственные иллюзии, и у меня почти получается. А затем вспоминаю выражение ее лица, когда вышла из кабинета отца. То, как отчаянно Пен хотела убраться от меня подальше.

Она тоже не могла притворяться.

Не знаю, что с этим делать. Поэтому поступаю так, как поступаю всегда. Отправляю Пенелопу Рипли на самую дальнюю полку сознания, туда, где она не сможет причинить вреда. Я ничего с этим не делал на протяжении трех лет, и продолжу ничего не делать столько, сколько потребуется, чтобы окончательно вытравить ее из головы. И из сердца.

Глава 14

Доктор Нора Белл

Обычно я еще до начала сеанса понимаю, как он пройдет: пациенты успевают выдать себя прежде чем опустятся на диван. Я читаю их по плечам, по тому, как придерживают дверь, перехватывают ли мой взгляд на входе. Пятнадцать лет наблюдений за людьми, мучительно решающими, насколько они готовы открыться, довели навык распознавания подобных знаков до автоматизма.

Сегодня в глухую оборону ушел Фостер. Вид у него весьма характерный: челюсти плотно сжаты, взгляд отрешенный.

И пусть, ведь сегодня я и не планирую им заниматься. Прежде хотелось, чтобы оба осмыслили свою жизнь в период разлуки, теперь же пришла пора переключить внимание на Деккера. Он принадлежит к тому типу пациентов, которые выдают ровно то, о чем просишь, и ни крупицей больше. Деккер охотно идет на контакт, но при этом бдительно охраняет границы.

Я дожидаюсь, пока оба устроятся на диване. Как обычно, они занимают противоположные концы, но по крайней мере больше не производят впечатления людей, готовых перевалиться через подлокотник, лишь бы оказаться подальше друг от друга. Сейчас они держатся в присутствии соседа куда спокойнее.

Закинув ногу на ногу, я складываю ладони на колене.

— Мы уже затронули путь, который привел сюда Фостера, — начинаю я. — Переезд на юг. Годы профессионального роста. То, как бейсбол сделался эстафетной палочкой, переданной отцом, с которой Фостер и рванул вперед, — я перевожу взгляд на Деккера. — Теперь хотелось бы выслушать твою историю.

Деккер слегка приподнимает подбородок и косится на Фостера, будто боясь откровенничать.

— Мою?