Он кивает и откидывается на спинку сиденья; больше мы об этом не говорим. За это я всегда и уважал Хейса. Он вываливает на тебя новости, а потом дает время их переварить.

Через проход от нас Истон уже спит, прислонившись головой к стеклу. Фостер читает что-то в телефоне, притворяясь, будто ничего не слышал, но я сильно сомневаюсь, что он не уловил хотя бы часть разговора.

Врач. Человек, у которого график получше, чем у меня во время сезона, у которого есть постоянное парковочное место и нет агента, названивающего по поводу обменов и перспективы обустраивать жизнь в другом городе. Человек, чья карьера не висит на волоске в конце каждого сезона. Я позволяю себе повариться в этих мыслях ровно столько времени, сколько требуется автобусу, чтобы проехать под одной эстакадой. А затем заталкиваю их подальше.

Я мысленно повторяю правила, которые установил для себя много лет назад. Они существуют не просто так, и именно они не давали мне сломаться, когда обстоятельства пытались сбить меня с ног.

Правило номер один – не бери то, что тебе не принадлежит.

И хотя она никогда не была моей, если Пенелопе понравится Элиас и она станет его девушкой, я не стану пытаться все испортить.

Я следовал правилу номер один, когда она переехала в Чикаго. Я следовал ему, когда она начала появляться на каждом ужине в кругу друзей и на каждой игре. Я следовал ему сегодня вечером, когда Портер распускал язык на второй базе, и мне хотелось сделать с ним то, что потом транслировали бы по всем каналам.

И я собираюсь следовать ему и дальше.

— Ты в порядке? — спрашивает Хейс чуть позже.

— Да. Отличная игра сегодня.

Он смотрит на меня на мгновение дольше, чем того требует мой ответ. Затем отпускает ситуацию и кивает.

— Да, отличная.

Я смотрю в спинку сиденья перед собой.

Еще три игры, и мы поедем домой. Я сосредоточусь на том, чтобы сохранить свое место в этой команде, бросать мяч туда, куда нужно, и не делать ничего такого, что могло бы стоить мне брата или контракта.

Пенелопа Рипли идет на свидание с врачом, и я не стану пытаться ее остановить. Это будет самое трудное из всего, что я делал за весь сезон. Что забавно, учитывая, что я уже три недели не могу поймать простейшие граундеры.

Глава 12

Пенелопа

Я стучу в дверь, и из-за нее приглушенно доносится голос отца.

— Войди.

Переступив порог отцовского кабинета, я первым делом замечаю, что фотографий Хейзел на столе раз в пять больше, чем моих. Следом взгляд выхватывает маркеры для магнитной доски – и я мгновенно возвращаюсь в свои девять лет.

Удивительно, как запах маркеров для доски умудряется дарить ощущение домашнего уюта. Все мое детство прошло в подобных кабинетах: пока мужчины у белой доски спорили о проценте отбивания, я делала уроки на диванах, точь-в-точь похожих на тот, что стоит у стены.

Понятия не имею, зачем я понадобилась отцу, да еще и на работе, но совсем забыла, как спокойно и уютно чувствовала себя в его любимом убежище. Наверное, так всегда и бывает: когда маме достается дом, а папе – выходные.

Он поднимается из-за стола и роняет очки для чтения на лежащую рядом папку с таким видом, словно этот день его уже вконец вымотал.

— А вот и она.

Отец широко раскрывает руки, и я тут же ныряю в его объятия. От знакомого запаха лосьона после бритья я зажмуриваюсь и вдыхаю глубже. Именно этого лишена Хейзел, и я остро ощущаю ее потерю при каждом объятии отца. Чувство защищенности, которое дарит самый первый мужчина в жизни, любящий тебя, сколько бы глупостей ни натворила. Хочется, чтобы и моя дочь знала это ощущение безопасности и абсолютного принятия.

В студенческие годы я уже испытывала его любовь на прочность и больше никогда так рисковать не стану. Я слишком хорошо помню те чувства.

— Привет, пап, — я подхожу к дивану, присаживаюсь и закидываю ногу на ногу.

Он стоит, уперев руки в бока и слегка откинувшись назад, на край стола.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

— Нет, спасибо, все хорошо.

Отец кивает и меняет позу, скрестив руки на груди. Искренне надеюсь, что разговор, ради которого меня сюда выдернули, никак не связан с близнецами Дэвис. Я потратила три года на то, чтобы бережно выстроить жизнь, текущую параллельно их жизням и нигде не пересекающуюся, и меньше всего сейчас нужно, чтобы отец ненароком втянул меня в драму.

— Меня вызывали к Шейну Уитакеру. Знаешь генерального менеджера?

Я усмехаюсь.

— Знаю, пап. Мы виделись далеко не один раз.

Обычно отец при мне не нервничает. Впрочем, лукавлю. Мандраж охватывает его лишь тогда, когда нужно сообщить дурные вести, и сейчас он напряжен точно так же, как в тот день, когда объявил, что уезжает из Филадельфии.

В груди сдавливает, дышать становится чуть тяжелее, но никаких картонных коробок поблизости не видно.