Именно тогда, когда Исмэй подумала, что худшее позади, конец третьей недели вернул девочкам приводящее в бешенство беспокойство.

Во время самых катастрофических перерывов Исмэй прибегала к длительным перерывам в туалете, закрывая лицо руками и беззвучно крича в воздух. Не раз, когда дети были особенно непредсказуемы — например, когда они в панике бросались строить пирамиду из камней6 в саду в честь мотылька, принесшего себя в жертву лампе, — Исмэй отворачивала от них лицо, чтобы они не видели ее покрасневших и опухших глаз.

Но в письме своей семье Исмей призналась, какой радостью стала для нее новая должность, какой прекрасной и непохожей на гранитное однообразие Скерри. В ее письмах восхвалялись изобретательность детей, их энергия и чувство юмора. Затем, в свободные часы, она совершала длительные поездки по сельской местности на велосипеде, чтобы успокоить нервы. Она очень беспокоилась о том, что могут подумать те, кто ее увидит, но у нее не было друзей и поэтому она не могла этого узнать.

Исмэй безжалостно считала дни, ставя большие крестики в своей обычной записной книжке так часто, как только могла, подсчитывая часы, даже минуты. Пока Исмэй была в Моссгаане, до того момента, как она объявила о поражении, был шанс, что она сможет пройти через это испытание целой и невредимой. Дети, возможно, и доставали ее на уроках, но в любое другое время дня они казались более довольными ею, чем когда-либо.

Дождливым теплым утром, когда ее сестры потребовали приготовить всем еще по чашке чая, которого они не просили, Вейр сидела с книгой у окна в гробовом молчании, пока не пробормотала: “Нам нужно найти пасту”.

-Что это было, дорогуша?

Вейр не ответила, но грохот, донесшийся из кухни мгновением позже, возвестил о новой катастрофе Алисы. Морвен появилась мгновением позже с красным лицом, заламывая руки. “Мы сможем все исправить, я обещаю”.

Сначала Исмэй считала замечания Вейра простой особенностью речи, но с течением недель предвидение Вейра усилилось. Исмэй вспомнила, как в свою первую ночь в Моссгаане задавалась вопросом, есть ли в этой сельской местности спасительницы, оракулы, подобные тем, что встречаются в народных сказках. Теперь, когда взгляд Вейр стал отстраненным, и она до крови прикусила губу, Исмэй начала верить, что ей, возможно, даже не нужно выходить из дома, чтобы найти его.

Обычно она бы поговорила с Диармидом о таком странном поведении, но ей не хотелось привлекать его внимание к их грубым урокам. Те несколько раз, когда их отец эксгумировал себя из своего кабинета, чтобы посмотреть, чем занимаются его дети, ей приходилось притворяться, что все, что они делали, было преднамеренным, а не импровизированной образовательной катастрофой. Очевидно, он был настолько поглощен своей работой, что не слышал невероятного шума веселья своих дочерей.

“Я не слышала никаких инструментов”, - сказала она однажды девочкам. “На чем он играет?”

Они неохотно отвечали, и Исмэй не могла понять, почему.

Исмей вторглась к своей хозяйке только один раз, на третьей неделе, когда ей понадобился бинт для большого пальца Алисы, разорванного порезом от бумаги. Она трижды постучала в дверь его кабинета, выждав некоторое время между попытками.

“ Диармид? Еще один стук в дерево, и затем она приоткрыла дверь. Его затылок вынырнул из вороха бумаг, нотных листов, измазанных чернилами, и он повернулся к ней с таким диким, таким неземным пылом, что она снова закрыла дверь.

“ Извини, ” сказала она двери. В конце концов, по указанию Морвен, она нашла бинты.

Когда он якобы не работал, он суетился в хорошем настроении, мягко высмеивая Исмэй и девочек, собирал грибы на участке за домом и, сгорбившись, выкапывал морковь в огороде. Сад с каждым днем наполнялся все большим изобилием, появлялась дюжина овощей, которые, как знала Исмэй, были не в сезон, их не продавал даже зеленщик, который доставлял товары со всего Нетербрайтшира.

“Папа и Алиса - отличные садовники”, - сказала ей Морвен, когда она упомянула об этом за обеденным столом.

“У нас здесь разные времена года”, - сказал Диармид, ухмыляясь, но не встречаясь с ней взглядом. - Ты привык к девяти месяцам зимы.

Она кивнула, думая о спасительницах и феях. “Да, должно быть, так”.

***

Наступила четвертая неделя.