Так много горя рядом с радостью: Матильда была подавлена. И все же она не могла позволить себе купаться в эмоциях теперь, когда у нее был ребенок, о котором нужно было заботиться. Когда Эсме заснула, она пошла посмотреть, какие припасы остались в лагере на случай, если им придется остаться здесь на некоторое время. Здесь явно кто-то жил с тех пор, как она была здесь в последний раз, год назад: среди припасов были сухари, которым было не больше нескольких месяцев, и консервные банки для экстренных пайков с английскими надписями и датой "1942".

Когда она достала их все, фотография на газете, выстилавшей дно сундука, в котором они хранились, заставила ее ахнуть. Дрожащими пальцами она схватила пожелтевший лист бумаги, чтобы повнимательнее вглядеться в изображение, хотя оно и врезалось в ее память. Там был Жак, лежащий в луже крови на булыжниках мостовой, однако подпись под фотографией гласила, что мертвым человеком был некто Огюст Маршан, коммунист, застреленный полицией за уклонение от ареста. А газета была датирована 2 декабря 1940 года, задолго до предполагаемой даты смерти Жака.

Матильда уставилась на фотографию, пытаясь осмыслить то, что она видела. Ее усталому, затуманенному мозгу потребовалось некоторое время, чтобы прийти к единственно возможному выводу: офицер гестапо в Авиньоне обманул ее, пытаясь сломить ее дух фотографией мужчины, который, возможно, был Жаком. Он, должно быть, предполагал, что она не узнает фотографию, но она, очевидно, увидела ее в то время в газете и отложила в своем подсознании. Образ вернулся к ней в ту последнюю ночь в Париже, когда она так волновалась из-за расставания с Жаком: темноволосый мужчина примерно того же возраста и телосложения, которого так легко могла постигнуть та же участь. Она опустилась на корточки, понимая, что означало это откровение: ее муж вполне мог быть жив.

И все же, что было делать с ее новообретенными знаниями? Она не могла думать о последствиях, когда ее будущее все равно было таким неопределенным, а сейчас ее приоритетом была забота о детях. Поэтому они с Анной открыли консервные банки и угостили их странным блюдом из солонины, печенья и сливочного шоколада, которое довело их практически до истерики от восторга. Затем Анна увела малышей поплескаться в ручье, в то время как Стефан повел группу фуражиров на поиски грибов. Матильда снова задремала, прижимая к себе Эсме, а проснувшись, обнаружила, что Полетт баюкает своего ребенка.

Она с трудом поднялась на ноги. ‘ В чем дело? Отдай ее мне!

‘Все в порядке", - ответила Полетт, улыбаясь. ‘Ее глаза были открыты, и я не смогла удержаться. Держи, мама’. Она передала ребенка.

Пока Эсме снова ела, Полетт передала новости. Охотники за евреями уехали в то утро, успев арестовать только одного учителя, который, как они обнаружили, работал с фальшивыми документами, и вдову, в доме которой он жил. Они обыскали замок, но ничего не нашли – и только сейчас Матильда вспомнила о пистолете и карте, спрятанных под матрасом, о радиоприемнике, настроенном на Би–би-си, - в то время как мадам Декурси относилась к ним с ледяным презрением.

‘ Похоже, они не знали о детях, ’ продолжила Полетт, ‘ так что это большое облегчение. Не думаю, что кто-то предупредил их. Конечно, жена доктора счастлива теперь, когда у нее есть эти маленькие девочки, о которых нужно заботиться. По-моему, это было половиной проблемы: они женаты уже девять лет, и никаких признаков ребенка.

Матильда зевнула. ‘ Извини, ’ сказала Полетт. ‘ Тебе не захочется обо всем этом слышать. Одиль и Ее королевское высокомерие не могут дождаться, когда увидят маленькую Эсме, так что, я полагаю, нам следует собрать этих негодяев и отвезти их домой.

- Полагаю, нам следует это сделать, - сказала Матильда со вздохом.

Полетт помогла Стефану и Анне прибраться в лагере, чтобы никто не узнал, что они когда-либо были там, подметая землю ветками и пряча остатки костра в подлеске. Матильда привязала Эсме к груди шалью, которую принесла Полетт, распрягла Маскотту и снова привязала ее для обратного путешествия. Они отправились через лес, их разношерстная компания увеличилась на одного участника. Идиллия закончилась.

Эсме оказалась почти таким же легким ребенком, как Ирен, что, как сказала Одиль, было к лучшему. Она приступила к грудному вскармливанию с большим энтузиазмом и аппетитом, вцепившись в него яростной хваткой и жадно посасывая.

‘Клянусь, ты видишь, как этот ребенок растет день ото дня", - прокомментировала Одиль, и Матильда почувствовала нелепую гордость за себя. Доктор Пайо объявил мать и ребенка здоровыми, что, по словам Одиль, было чудом, и Матильда вернулась к работе через неделю после родов с привязанной к спине Эсме.