Пришло и ушло еще одно Рождество, ее второе в Провансе. Матильда вспомнила предыдущий год, когда мир казался более обнадеживающим местом. В канун Рождества Рене достала сантоны, крошечные глиняные фигурки, традиционные для Прованса, и расставила их в яслях. Они съели, как им показалось, огромную порцию жареного цыпленка и в кои-то веки отправились на полуночную мессу с полными желудками, закутавшись от холода; на следующее утро отец Ноэль принес Луи игрушечную машинку, которую Пьер смастерил из металлолома. На это у него ушли недели кропотливого труда. Теперь Пьер был мертв, и она понятия не имела, есть ли у Луи младший брат или сестра – и действительно, живы ли он и Рене. Жак тоже был мертв, и она ждала ребенка от другого мужчины. Она не осмеливалась представить, какие дальнейшие повороты может принять ее жизнь; это было все, что она могла сделать, чтобы пережить каждый день и надеяться на благословенное забвение сном по ночам.

Погода стояла холодная и ясная, и "мистраль" снова пронесся вниз по склону холма, срывая с лиан сухостой. Матильда медленно двигалась вдоль рядов, подрезая и придавая форму грядущей новой жизни. Она была в гармонии со временем года, ребенок рос в ее утробе по мере того, как распускались ярко-зеленые весенние листья. Однажды утром она почувствовала легчайшее трепетание, как будто перышко коснулось внутренней части ее тела, и поняла, что ее ребенок, должно быть, шевелится. Она стояла, положив руку на живот, с глазами, полными слез, потому что ей некому было рассказать.

Однако, решив не поддаваться жалости к себе, она рассказала об этом Одиль. Экономка стала ее неожиданным союзником, подавая ей почти столько же еды, сколько и мужчинам, и направляя ее в бурные воды беременности. Доктор Пайо осмотрел Матильду и признал ее здоровой, но Одиль не хотела рисковать. Она позаботилась о том, чтобы Матильда выпила достаточно и полчаса отдыхала после обеда, задрав ноги – несмотря на предупреждение графини о недопустимости расслабления, – пока потчевала ее рассказами о своей беременности и родах. Матильда была (в основном) благодарна Одиль за совет и с радостью прислушалась к ее опыту.

Мадам Декурси, казалось, тоже смягчилась. Она приходила на виноградник в середине дня, если погода была теплой, со свежей фляжкой воды, а однажды вечером подарила Матильде чемодан, полный изысканной детской одежды ручной работы: крошечных шаровар с оборками и платьев со слоями кружев, которые, должно быть, носила ее дочь Амели.

‘Но я не могу принять это", - запротестовала Матильда. "Они слишком хороши!"

‘С таким же успехом их можно было бы использовать, а не гнить на чердаке", - сказала графиня. Матильда задавалась вопросом, думала ли она когда-нибудь о своем собственном внуке, растущем где-то далеко. Конечно, это был ребенок, о котором она должна заботиться: ее собственная плоть и кровь?

‘Она никогда не предлагала мне эту одежду", - фыркнула Одиль. ‘Не то чтобы я хотела ее в любом случае. Твоя малышка стала бы всеобщим посмешищем, если бы ее нарядили как Марию-Антуанетту. Нам остается только надеяться, что это будет девочка, и она сможет носить старые вещи Ирен.

Матильда стала талисманом женщин замка Альбертин, а ее вздувшийся живот - символом оптимизма и надежды в трудные времена. Ленинград все еще находился в осаде со стороны войск Оси, и тысячи его граждан умирали от голода; на конференции в Берлине нацисты заявили, что окончательным решением ‘еврейской проблемы’ является депортация с последующим истреблением. Подпольные газеты, которые Полетт передавала Матильде, рассказывали ужасающие истории о преследованиях, которым подвергались евреи в оккупированной зоне. Южнее, в лагере для интернированных под Марселем, в настоящее время содержалось более полутора тысяч иностранных еврейских заключенных в ужасающих условиях. Эмиграция теперь была невозможна; они застряли в подвешенном состоянии. Единственным утешением, которое можно было найти, был тот факт, что, наконец, Соединенные Штаты вступили в войну, и появился реальный шанс, что Гитлер будет побежден. Матильда цеплялась за эту возможность, как за спасательный круг.

Мадам Декурси часто принимала мэра, месье Рошфора, священника, винодела Руссо и других местных шишек, а также принимала доктора Пайо, визиты которого были такими же регулярными, как и прежде. Она никогда не приглашала Матильду присоединиться к этим встречам, но иногда потом обсуждала с ней то, что обсуждалось: дальнейшие требования Виши относительно товаров для экспорта, изменения ночного комендантского часа, текущие настроения на улицах.

Недовольство росло. Французские евреи в этом районе начинали понимать, что они ничуть не в большей безопасности, чем евреи из других стран, даже если они поддерживали маршала Петена. Правительство Виши согласилось передать немцам для депортации более десяти тысяч евреев, и банды охотников за евреями бродили по сельской местности в поисках людей, которых они могли бы арестовать. По мере того, как немецкая хватка затягивалась, люди выходили за рамки терпения, и формировалось движение сопротивления. Матильда была рада это услышать, хотя и была разочарована своим растущим весом и требованиями к своему телу, которые ограничивали ее велосипедные прогулки по окрестностям. У нее были видения о том, как она возобновит их с ребенком, привязанным к ее спине.